Хотелось закрыть глаза и позволить пустоте поглотить и ее. Исчезнуть, раствориться в сером утреннем пепле.
Но тут тело напомнило о себе.
Сначала Венетия ощутила тянущий спазм внизу живота. Она не обратила на него внимания, приняв за отголосок падения. Но спазм повторился — сильнее, острее. А за ним пришла боль.
Острая, режущая, ни на что не похожая. Она вырвала из оцепенения, заставив выпрямиться и вскрикнуть. Это была не боль от ушибов. Первая схватка.
Шок битвы, ужас погребения, смерть Випсания — все это запустило необратимый механизм. Тело, хранившее плод, решило: пора. Здесь. Сейчас. Посреди смерти.
Она вскрикнула снова, громче, сгибаясь пополам и инстинктивно обхватывая огромный живот. Боль нахлынула новой волной, перехватывая дыхание. Крик, полный отчаяния, разнесся над руинами.
Из-за нагромождения камней, спотыкаясь, начали появляться выжившие. Служанки в изорванных платьях, с черными от копоти лицами. Пара гвардейцев, поддерживающих раненого товарища. И Моринья.
Мать Красного Змея была жива. Роскошное платье превратилось в лохмотья, волосы растрепались, на щеке кровоточил глубокий порез. Но она стояла на ногах. Медленно она обвела взглядом поле битвы: тело мертвого сына, тело ненавистного убийцы. И Венетию, корчащуюся на земле.
На мгновение лицо Мориньи исказилось от невыразимого горя. Все, ради чего она жила, рухнуло. Сын мертв. Месть не свершилась. Конец.
Но затем взгляд упал на живот невестки. На то, как она сгибается от схватки. И в обезумевших глазах на долю секунды вспыхнул новый безумный огонь.
Ненависть к убийце сына угасла вместе с его жизнью. Но надежда на внука, на продолжение Алой крови, новое оружие родилась вновь, прямо посреди пепелища.
Она бросилась к Венетии. Лицо, еще мгновение назад бывшее маской скорби, исказилось отчаянной, хищной решимостью.
— Ребенок… — прохрипела она, расталкивая служанок. — Ребенок рождается! Помогите ей! Немедленно!
Над руинами пронесся крик Венетии, сливаясь с первыми лучами восходящего солнца.
Глава 21
Наследник пепла
Боль вырвала Венетию из оцепенения, вернув в жестокую разрушенную реальность. Острая, как нож, боль скручивала изнутри, заставляя кричать и впиваться ногтями в каменную крошку.
Мир вокруг превратился в ад. Рассветные лучи, пробиваясь сквозь дым и пыль, освещали печальную картину разрушения. Они находились в одной из уцелевших комнат бокового крыла, но и здесь потолок угрожающе провис, а в стене зияла огромная трещина, открывающая вид на двор, усеянный телами и обломками. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом гари, крови и смерти.
Но у выживших не осталось времени на скорбь. Первобытный инстинкт жизни взял верх над ужасом. Моринья, еще мгновение назад бывшая обезумевшей от горя матерью, превратилась в фурию — в жрицу, принимающую роды нового бога.
— Огонь! Разведите огонь! — ее сорванный голос гремел среди руин. Перепуганные служанки бросились исполнять приказ. — Воды! Чистого полотна! Найдите все, что уцелело! Быстрее, ленивые твари, или я сама вырву ваши никчемные сердца!
Она стала движущей силой этого хаоса. Горе трансформировалось в яростную, отчаянную энергию, направленную на единственную цель — спасти ребенка и обрести свою месть.
Венетию перенесли на подобие ложа — тяжелый гобелен, сорванный со стены и брошенный на груду мехов. Боль накатывала волнами; каждая схватка была сильнее предыдущей, вырывая из горла крики, больше похожие на рев раненого зверя. Сознание мутилось. Реальность смешивалась с кошмарами: казалось, стены комнаты плавятся, и она снова лежит в пасти дракона, чьи мышцы сжимаются, пытаясь вытолкнуть ее наружу.
Перед глазами плыли лица. Искаженная ужасом маска молодой служанки, стирающей пот со лба. И лицо Мориньи, нависшее сверху. В темных горящих глазах свекрови не было сочувствия — лишь хищное напряженное ожидание. Она не утешала Венетию, приняв на себя командование.
— Дыши, девочка! Дыши! — шипела она, и слова звучали не поддержкой, а приказом. — Не смей сдаваться! Ты носишь кровь дракона, а не жалкой овцы! Дай ему жизнь!
В перерывах между схватками Венетия проваливалась в тьму, где ее ждали золотой глаз Випсания, огромный, как луна, смотрящий с неба с укором и тоской, и алый оскал Лисистрата, чей смех теперь звучал в голове как издевательство. Мертвые, но незримо присутствующие, они стали частью этой агонии.
Роды были сродни битве. Тело стало полем сражения, на котором столкнулись жизнь и смерть, золото и кровь. Она чувствовала, как ребенок внутри борется, рвется на свет с той же яростью, с какой его отцы рвали друг друга в небе.
— Еще! Тужься! — голос Мориньи хлестнул, как удар бича. — Я чувствую его! Он идет! Дай мне мою месть, девочка! Дай мне его!
Венетия закричала — долгим пронзительным криком, в который вложила всю боль, ужас и ненависть. Собрав остатки сил, она превратила все свое существо в одно направленное усилие. Она тужилась, чувствуя, как тело рвется на части. В этот миг ей было все равно, выживет она или нет. Она хотела лишь одного — чтобы пытка закончилась.
Крик оборвался, перейдя в долгое хриплое рыдание. Венетия рухнула на импровизированное ложе. Тело, мокрое от пота и крови, казалось абсолютно опустошенным; последние силы покинули его вместе с болью, оставив взамен глухую ноющую пустоту.
И наступила тишина.
После криков, команд Мориньи и суеты эта внезапная мертвая пауза оглушала. Служанки замерли. Даже свекровь, склонившаяся над роженицей, перестала дышать. Казалось, весь мир затаился в ожидании.
С трудом приподняв тяжелые веки, Венетия увидела бледное лицо старой повитухи. Женщина держала окровавленный сверток, глядя на него с выражением благоговейного суеверного ужаса. Она не двигалась и не произносила ни слова.
Молчание длилось вечность. Секунда, две, три. В душу начал закрадываться холодный липкий страх, страшнее любой физической боли. Мертвый? Неужели после всего этого он родился мертвым?
— Что?.. — прохрипела Моринья сдавленным шепотом. — Почему он молчит⁈
Она шагнула вперед, чтобы выхватить младенца, но не успела.
Тишина взорвалась.
Все услышали не слабый жалобный писк человеческого новорожденного. Этот звук не мог принадлежать крошечному тельцу. Тонкий, пронзительный, почти металлический визг, полный первобытной ярости и жажды жизни. Он напоминал клекот орла и скрежет стали о камень, а в глубине поднимались низкие рокочущие ноты, от которых волосы вставали дыбом.
Крик пронзил разрушенный дворец, отразился от руин и унесся в небо — ответ тишине, вызов смерти. Первый клич дракона.
Повитуха вскрикнула и отшатнулась, едва не выронив ношу. Служанки упали на колени, бормоча молитвы. Даже на лице Мориньи отразилась смесь триумфа, страха и благоговения.
Собрав последние крохи сил, Венетия приподнялась на локтях.
— Покажите, — прошептала она. —