Одно из могучих крыльев было сломано: оно висело под неестественным углом, кожистая перепонка превратилась в лохмотья, наружу торчал острый обломок белой кости. Из приоткрытой пасти вместе с клубами дыма капала кровь, образуя на камнях шипящую лужицу. Он победил. Но победа стоила жизни.
Однако страшнее ран был глаз. Тот самый золотой взор — холодный, безразличный, божественно-отстраненный — изменился. Теперь его затягивала пелена боли, а в глубине не было ни ярости, ни триумфа. Там плескалась бесконечная усталость существа, дошедшего до предела вечной битвы.
И еще кое-что. То, чего Венетия никогда не видела в нем прежде, ни в облике человека, ни в облике зверя. Раскаяние. Сожаление. Не вина — существа вроде него не знают вины, — но глубокая трагическая скорбь о том, что все случилось именно так. В его взгляде читался немой вопрос: «Стоило ли оно того?»
Випсаний не мог говорить. Он издал тихий низкий рокот, от которого задрожал воздух в тесной пещере. Не угроза и не приказ, а слабый, почти жалобный зов.
Медленно, с невероятной осторожностью, чтобы не обрушить свод, он протянул один-единственный коготь — тот самый, что мог бы пронзить жену насквозь. Подцепив тяжелую плиту, прижимавшую ее ноги, дракон не отбросил камень, а поднял его плавно и аккуратно положил в стороне, словно это было хрупкое стекло.
Ноги освободились. Она была спасена.
Взгляд зверя снова обратился к ней, и в нем мелькнуло беспокойство. Он опустил голову, огромная ноздря зависла у самого живота, втягивая воздух. Он проверял, жив ли тот, ради кого, возможно, и была затеяна эта война.
Лежа в пыли и собственной крови, глядя на умирающее божество, Венетия почувствовала, как испаряются отвращение и страх. Их смыло волной иного, мощного чувства. Не любви — жалости. Безмерной жалости к одинокому правителю, который выиграл войну, но потерял все остальное. И который в свой последний час пришел не на трон, а в эту темную дыру — спасать ту, что его предала.
Убедившись, что дитя живо, он медленно отстранился. В глазах мелькнуло облегчение. Издав тот же тихий рокочущий звук, дракон осторожно подтолкнул ее мордой к свету, к выходу.
Шатаясь, Венетия поднялась. Тело было одной сплошной раной, но боли она не чувствовала. Двигаясь как во сне, ведомая безмолвным приказом, она выбралась из каменной могилы на поверхность.
Теперь она стояла посреди руин того, что еще несколько часов назад было главным тронным залом. Сквозь гигантскую дыру в потолке виднелось бледное предрассветное небо. Вокруг громоздились горы камней, перемешанных с обломками мебели и лоскутами гобеленов. Кое-где еще тлели балки, испуская едкий дым. Воздух был пропитан гарью, пылью и смертью. Повсюду в неестественных позах лежали тела стражников и придворных.
Взгляд метнулся через хаос разрушения и нашел его. В центре двора, на месте фонтана, лежало гигантское неподвижное тело. Алая чешуя потускнела под слоем пыли. Шея была неестественно вывернута, а из раскрытой пасти вывалился почерневший язык.
Лисистрат был мертв.
Венетия замерла, глядя на тело любовника, но не почувствовала ничего. Ни горя, ни злорадства. Лишь глухую ледяную пустоту. Он был частью кошмара, и теперь кошмар закончился.
За спиной раздался тяжелый скрежещущий стон.
Обернувшись, она увидела, как Випсаний пытается выбраться из пролома. Но силы оставили его. С глухим вздохом, вырвавшимся из недр горы, он рухнул на бок. Огромное тело ударилось о камни, подняв облако пыли. Дыхание стало громким, хриплым, прерывистым. Он умирал.
Он истратил последние капли божественной силы не на то, чтобы улететь или исцелиться, а чтобы найти ее.
Забыв о боли и страхе, Венетия бросилась к мужу. Спотыкаясь об обломки, она подбежала и опустилась на колени у огромной неподвижной головы. Она больше не боялась. Она не видела перед собой монстра. Это был ее муж.
— Випсаний… — прошептала она.
Дрожащая рука легла на золотую чешую рядом с глазом, который все еще смотрел на нее. Поверхность была прохладной — огонь внутри угасал.
Он не закрывал глаз. В мутнеющем взоре, как в зеркале, читалось то, что он никогда не умел сказать. Невысказанное признание ее силы и упрямства, которое он, возможно, не хотел замечать, но не мог не уважать. Глубокое, безмерное сожаление — не о сожженном городе, нет, он был выше этого, — а о жестокости своей природы, о пропасти, что всегда лежала между ними. И в самой глубине золотого зрачка, в последней угасающей искорке, Венетии почудилась тень той самой человеческой любви, которая для существа вроде него была лишь непозволительной, смертельной слабостью.
Гладя остывающую морду, она плакала беззвучно и горячо. Это были слезы не страха, не жалости — слезы скорби. Глубокой вселенской скорби о трагической, могущественной жизни, закончившейся здесь, на руинах, в одиночестве.
В этот миг, перед лицом вечности, она простила ему всё. Его унижения, холодность и даже Трегор. Потому что в последний час он показал истинную суть: не тиран, не бог, а трагический король, закованный в броню долга, который в конце выбрал не власть и не месть, а ее.
Громадное тело содрогнулось в последний раз. Из пасти вырвалось тихое облачко пара — последний вздох, тут же растаявший в холодном воздухе. Великий золотой глаз медленно подернулся пеленой и застыл навсегда.
Он умер.
Венетия осталась сидеть на коленях, прижимая ладонь к чешуе. Золотой Ужас. Повелитель Гор. Ее муж мертв.
Рассвет занимался на востоке, и бледные лучи пробивались сквозь пролом в потолке, освещая апокалипсис. Ни рева, ни криков. Лишь треск догорающих балок и редкие затихающие стоны раненых.
Она не двигалась, чувствуя, как холод металла проникает в тело, замораживая кровь. Мир перестал существовать. Был только этот момент пустоты.
Взгляд скользил по двум мертвым телам. Золотому и Алому. Два брата. Два бога. Два ее мужчины. Один — муж, повелитель, убийца и спаситель. Другой — любовник, искуситель, тюремщик. Оба мертвы. Война двух братьев закончилась здесь взаимным уничтожением.
Венетия сидела посреди руин чужого дома, который так и не стал родным. Вдова двух драконов. Предательница и спасенная. Никто. У нее больше не было ни цели, ни будущего, ни даже прошлого,