Она решила вести себя так же. Если гости могут делать вид, что ничего не было, то и она сможет. Натянув улыбку, девушка заставила онемевшие мускулы растянуться в жутковатой, застывшей гримасе. Это выражение не имело ничего общего с радостью; оно было щитом, маской, скрывающей зияющую внутри дыру. С этим оскалом она сделала шаг, потом другой — ватные ноги подчинились — и отправилась танцевать.
Танец был лишенным жизни. Она кружилась в вальсе с каким-то молодым дворянином, чье имя даже не запомнила. Его рука на талии казалась горячей и чужой, и каждый раз, когда он прижимался, Венетию передергивало от отвращения. Она смотрела поверх его плеча, видя не зал, а холодные камни пола в приемной, ощущая на коже не ткань платья, а липкие взгляды. Музыка доносилась словно из-под толщи воды — приглушенная, искаженная. Но дочь мэра продолжала улыбаться — партнеру, гостям, даже отцу, который сидел, уставившись в полную чашу с вином, не в силах поднять на нее глаза.
Позже она вернулась на место и до самого утра подливала вино Джидею, которому, казалось, и так было достаточно. Это занятие стало своеобразным укрытием. Стоя рядом со старым послом, наклоняясь с тяжелым серебряным кувшином, она могла опустить взгляд и не притворяться, что участвует в беседе. Венетия превратилась в тень, в безмолвную служанку. Джидей принимал услуги как должное, не удостаивая ее ни словом, ни кивком. Его костлявая рука лениво поднимала кубок, он отхлебывал, и девушка снова наполняла сосуд. Ритуал повторялся раз за разом, пока за окнами не рассвело. Доливая в его кубок вино, она пыталась стереть память о ночном позоре, убеждая себя в спасительной мысли: случившееся было лишь варварской прихотью гостей. Не более. Прихоть удовлетворена, и кошмару пришел конец.
Серое утро медленно размывало остатки ночного безумия. В пропитанном винными парами воздухе повисло зыбкое ожидание. Наконец послы, с трудом подняв обрюзгшие тела, дали понять, что насытились и яствами, и зрелищами. Придворные, застывшие в почтительных позах, снова склонились в поклоне.
Гости решили заняться дарами из сокровищницы. Зрелище было одновременно величественным и унизительным. Десятки телег, запряженные покорными волами, скрипели под тяжестью сундуков с золотом, тюков с мехами и бочонков с маслом. Это был выкуп. Плата за жизнь города, за право дышать холодным горным воздухом еще один год. Богатства, которые могли бы кормить Трегор десятилетиями, торжественно уплывали в руки тех, кто и так владел всем.
Казалось, послы остались довольны приемом, и горожане выглядели обнадеженными. Толпа, простоявшая всю ночь на площади, смотрела на удаляющийся караван с затаенной надеждой. На изможденных лицах проступали робкие улыбки, люди перешептывались, кто-то даже осмелился издать радостный возглас. Самое страшное миновало: чудовище накормлено и уснуло. Можно жить дальше. Эта иллюзия была такой же хрупкой, как утренний иней на осенней траве.
А вот отец Венетии не скрывал тревоги. Он стоял у края помоста — лицо серое, как пепел, под глазами залегли глубокие тени. Весь он был натянут, словно тетива лука. Мэр не смотрел на уезжающие повозки с облегчением; его взгляд был прикован к трем тучным фигурам, забиравшимся в роскошные экипажи. В позе читалась невысказанная мольба, отчаянная потребность получить хоть какой-то знак.
И вот, когда Симей уже поставил ногу на подножку, собираясь скрыться внутри, отец не выдержал. Нарушив протокол, он сделал несколько резких шагов вперед. Девушка видела, как он, склонив голову, раболепно задал вопрос. Голос, обычно уверенный, прозвучал приглушенно. Венетия не расслышала слов, но уловила в жесте отчаянную надежду.
Ответ был мгновенным и безжалостным. Симей вскинул руку, приказывая молчать — жест, оскорбительный в своей пренебрежительности. Он не удостоил мэра взглядом, не стал вдаваться в объяснения. Жирная, унизанная перстнями ладонь резко взметнулась в воздух, отсекая все вопросы и чаяния.
— На все воля повелителя, и вы узнаете ее в свое время.
Слова были холодны и бескомпромиссны. Они не несли ни утешения, ни угрозы — лишь утверждение абсолютной власти Дракона и бесправия горожан.
Этим ответом отцу пришлось удовлетвориться. Он замер, словно пораженный громом. Плечи, еще мгновение назад напряженные в ожидании, безнадежно поникли. Казалось, из него выпустили весь воздух, лишили воли. Он стоял раздавленный, наблюдая, как захлопываются дверцы повозок. Венетия решила, что он, должно быть, спросил, довольны ли гости данью. Эта мысль казалась логичной: она, как и все в городе, думала о золоте и самоцветах, не представляя, что цена спокойствия Трегора может быть иной.
Когда послы погрузились и караван тронулся, горожане кричали вслед благословения Золотому Дракону, подбрасывая в воздух шапки. Картина была одновременно трогательной и отвратительной: люди ликовали, потому что их не убили сегодня, славя того, кто держал их в вечном страхе. Трубачи не унимались, выдувая громкие мелодии, но теперь эти звуки походили не на торжественный марш, а на победный рог охотников, увозящих добычу. А добычей были не только дары, но и достоинство, покой и будущее города.
Стоило послам удалиться от ворот, как по толпе пронесся облегченный вздох. Это был скорее стон, вырвавшийся из сотен глоток — звук колоссального напряжения, наконец нашедшего выход. Над Трегором повисла зыбкая тишина, словно город затаился, прислушиваясь, не вернется ли угроза. Затем люди побрели по домам, изможденные, но живые. Движения их были медленными, как после тяжелой болезни. В тот день на площадь вынесли остатки пира, а крестьянам разрешили не выходить в поле. Маленькая милость, жалкая попытка сгладить пережитый ужас крохами с барского стола. Отец правил мягкой рукой, и его любили, но истинную, грозную власть олицетворял Дракон. Эта мысль, привычная, как смена времен года, витала в воздухе, оправдывая все: и ночной позор, и отданное золото, и всепоглощающий страх.
Венетия же заперлась в своих покоях. Тяжелый щелчок замка отделил ее от мира и всеобщего облегчения. Здесь, в четырех стенах, она наконец позволила маске упасть. Тело было разбито, как после каторги, но сон не шел: разум лихорадочно прокручивал сцены ночного позора. Перед закрытыми глазами снова и снова вставали картины вчерашнего вечера: холодный камень под босыми ногами, липкие