Схватил бутылку и начал откупоривать.
— О, ты чё такой медлительный? Я думала, тут уже всё готово.
— Как? А эффект?
— Какой эффект?
— Салют! — воскликнул я и ослабил проволоку на горлышке.
Бах! Пробка вылетела и ударила в потолок. А просекко полилось из бутылки прямо на бумаги, собранные на столе.
— Что ты наделал⁈ — в ужасе воскликнула Стася и начала хватать документы, сливать с них вино и раскладывать по столу.
— Не трогай ничего, я сейчас, — крикнула она.
Она снова выскочила из кабинета, на этот раз за тряпкой или салфетками, а я начал фотографировать бумаги, которые замочил специально, чтобы посмотреть, что там и к чему. Рассматривать, разглядывать и читать сейчас было некогда, но фоточки я сделать успел. Вернувшись, Стася влетела, как буря, с рулоном кухонной бумаги и начала спасать все эти документы.
— Ой, Стася, прости меня, что-то я разволновался, глядя на твои красоты.
— Я тебе сейчас красоты поотрываю нахрен! Испортил мне всё!
Надо сказать, что она, судя по всему, человеком была не злым и особо на меня не рычала. Сама всё промокнула, сама всё устранила, всю чрезвычайную ситуацию, так сказать, и успокоилась.
— Так, наливай. Аккуратно! Полбутылки растранжирил, паразит. Лей!
Я налил.
— Ну что? — кивнул я, глядя на её бахчевые культуры, рвущиеся мне навстречу. — За красоту?
— Ну, не за ум же, — засмеялась она. — Хотя за него тоже можно.
— Как говорится, одна голова хорошо, а всё тело лучше.
Она засмеялась:
— Ты прям философ!
— Платон — дитя, по сравнению со мной, — подтвердил я.
— Это точно, — согласилась она и расстегнула третью пуговку на блузке.
Что в имени тебе моём, ты оцени груди объём. Эту фразу, впрочем, вслух я произносить не стал.
— Хоть ты, конечно, и диверсант, — вздохнула Стася, сгибая одну ногу и перенося тяжесть на вторую, при этом красиво изгибаясь всем телом и становясь привлекательной, как модная фотомодель. — Всё-таки ты молодец, Серёга. А то я, признаюсь, тут задолбалась уже. Это, если честно. Так что, наливай ещё.
Я налил. И себе, и ей. Сам-то я только один глоток сделал, а она уже третью кружечку опустошала.
— Слушай. А ты ведь в прошлый раз без очков была.
— О, ну надо же, какие мы наблюдательные! — усмехнулась она.
— Ничего, кстати, тебе прикольно в очках. Сразу такая, типа, паинька.
Она заржала, как паиньки обычно не ржут. Отсмеявшись, она кивнула:
— А я и есть паинька, так что открывай конфетки. Я вообще-то конфет не ем, но иногда же можно себе позволить съесть сладенького.
— Конечно. Недоедать нельзя. Лучше уж переспать, чем не доесть.
— А-ха-ха! Ты такой весёлый!
— Вам смешно, а мне жениться, — добил её я.
Стася раскраснелась от выпитого натощак и от бесконечного хохота.
— Ну что, Станислава, тебе тут долго ещё рабский труд трудить? Может, тебя домой подвезти?
— Сегодня я не домой, а к подружке в гости. Видишь, я красивая какая? Пойдёшь со мной к подружке?
— Конечно, вижу. Ослепнуть боюсь от красоты твоей. Теперь за тобой даже к подружке поеду.
— Компанейский, это хорошо, только у нас сегодня девичник! А вот завтра я совершенно свободна, если чё. А ты?
— Со стриптизом?
— Что? — не поняла она.
— Девичник с мужским стриптизом?
— Но только если ты нам устроишь. Аха-ха-ха-ха!
В общем, общение длилось минут сорок и закончилось, когда последняя капля просекко растворилась в сдобном и сахарном теле Стаси.
— Конечно, ты умничка, но расхолодил меня, и работать я уже не хочу… А надо… Так что всё, давай, иди. Я тут немножко ещё доделаю, а завтра приходи в это же время. Ты меня понял?
— Сделал дело — вымой тело, — сказал я, чем вызвал новый приступ смеха.
В общем, кое-как распрощавшись, и сфотографировав треть стеллажей, я отправился домой.
Нужно было ещё зайти в магаз, приготовить что-нибудь и прибраться к маминому приезду. В принципе, у меня там всё было нормально, но кое-где, кое-что требовалось освежить.
Я спустился по лестнице, прошёл через турникет, кивнул охраннику и в этот самый момент в холл зашёл Давид Георгиевич.
Твою мать! Ну это было, конечно, совершенно ни к чему. Большой беды не было, но знать, что я хожу по вечерам в бухгалтерию, ему было совсем не обязательно.
— Ух ты! — нахмурился Давид Георгиевич, а его неизменные бородатые спутники уставились на меня горящими глазами. — А ты чего здесь делаешь? Я же сказал не приходить пока. Забыл?
— Помню, помню, — кивнул я, — но я, Давид Георгиевич, не по служебному интересу, по личному.
— Это что за ерунда такая? — нахмурился он и подозрительно уставился мне в глаза. — Это к кому у тебя тут интерес?
— Ну, Давид Георгиевич, при всём уважении, — ответил я, — не могу вам сказать. Всё-таки вещь деликатная. Но точно не к вам.
— Эй, ты за языком следи, а то я тебе его оторву или что-нибудь другое, чтобы интерес личный поубавился. Ты понял меня? Говори к кому и что за интерес такой появился?
— Да к Вере я приходил, к Вере! — сказал я, зная, что её всё равно нет, а проверять специально вряд ли он станет. Хотя, судя по тому, как он внимательно отнёсся к моему появлению, мог и проверить.
— К Вере, — кивнул он. — К Вере, да?
Я пожал плечами.
— И где она?
— Исчезла, — усмехнулся я, — не застал на месте.
— Не застал, — снова кивнул он, прожигая меня взглядом, словно пытался прочитать мысли. — Ладно. А я тебе, между прочим, звонить собирался.
— Ну вот, я, как почувствовал, сам пришёл.
— Да, — кивнул он. — Завтра утром летишь со мной к Глебу Витальевичу. В Москву.
— Чего? — удивился я. — Зачем?
— Зачем узнаешь, когда прилетишь.
— Нет, я не могу, — помотал я головой.
— Что значит, я не могу? Ты совсем уже обнаглел, что ли? Я сказал, завтра летишь со мной.
— У меня уже очень важное дело запланировано. Могу послезавтра, но завтра никак. Вы ж меня не предупреждали.
— Ты не