— Не заметно, — хмыкнул он.
— Тем не менее, занят, — кивнул я. — В данный момент я раздумываю над тем, что мне заказать из этого многообразного и несомненно привлекательного меню, а вы меня отвлекаете. Если хотите поговорить, давайте встретимся в другой раз. В более подходящее время.
— Я пришёл не встречаться с тобой, — по-барски и чуть хамовато, ответил Мегрэ. — Встречаться будешь с барышнями или с бабушками, как тебе больше нравится.
Он криво усмехнулся правым уголком рта. Губы у него были тонкими и твёрдыми. Кое-где на лице проступали бордовые сосуды — на носу, на скулах. Ресницы казались редкими, короткими и рыжеватыми. И от этого его серые, блеклые глаза выглядели бесцветными, безжизненными. Взгляд его делался потусторонним и производил весьма гнетущее впечатление.
— Ладно, — сказал я, — давайте выкладывайте свои козыри на стол. Поскорее только.
Он прочистил горло, кивнул и положил кисти рук на край стола прямо перед собой. Пальцы у него были короткими, толстыми, с круглыми крупными ногтями.
— Я знаю, — проговорил он и сделал паузу, будто слова давались с трудом, — что молодые люди имеют склонность недооценивать опасность.
Он кивнул и усмехнулся. Усмешка получилась холодной и немного зловещей.
— Они как безмозглые бычки ломятся на красный. Ты шёл как бык на красный свет. Ты был герой, сомнений нет. Никто не мог тебя с пути свернуть, — продекламировал он из своей молодости. — Они не боятся смерти. Вернее, не осознают, что могут лишиться жизни. У них ещё мало опыта. Они видели слишком мало трупов. И несмотря на то, что в теории знают, что все умирают, и они тоже не станут исключением, ведут себя так, будто бессмертны.
— Это ваше наблюдение или исследование британских учёных? — кивнул я.
— На самом деле, — не реагируя на мои слова, продолжил он, — смерть неприятна в любом возрасте. И когда она подступает к человеку, хоть молодому, хоть старому, становится очень страшно. И больно. Иногда даже мучительно больно и одновременно страшно. И в такие моменты совокупность неприятных и болезненных ощущений вместе с тревогами и душевными терзаниями, частенько вызывает у человека мысль, что лучше бы смерть пришла поскорее, чем продолжать эти мучения.
— Вы прям-таки хтонический менестрель, — рассмеялся я. — Певец упадка.
— В умении причинять мучения человечество за свою тысячелетнюю историю продвинулось очень далеко, — как бы с сомнением сказал он, — очень далеко. Каких только пыток не придумали люди. Взять хотя бы опыт китайцев с их изощрёнными подходами к истязанию плоти и слому духа. Да и у нас тоже… У нас есть свой собственный огромный опыт. Да, он лишён затейливой рафинированности Древнего Востока, но зато он прямой и совершенно невыносимый, как наш характер в целом. Национальный характер, я имею в виду.
— Преамбула получилась впечатляющей, — усмехнулся я. — И я даже заволновался. Но хочу напомнить, что я ограничен во времени, поэтому если вы имеете что-то сказать по существу, скажите, пожалуйста, прямо сейчас. А если вы просто хотите приятно пообщаться и обменяться со мной философскими или историософскими мыслями, давайте выберем для этого более подходящее время.
— Одним словом, — продолжая игнорировать мои слова, продолжил Удальцов,
— смерть — это всегда страшно и всегда больно, а пытки, часто предшествующие смерти, вообще невыносимы настолько, что некоторые люди теряют рассудок. Хочу сказать прямо, у тебя есть то, что тебе не принадлежит. Отдай, и живи дальше без боли и страха.
Я прищурился.
— Всё чрезвычайно просто. Либо ты отдашь чемоданчик с документами и продолжишь свою пустую, но приятную жизнь, либо испытаешь ужасные муки и всё равно отдашь. И, скорее всего, всё равно, умрёшь. И даже, может быть, не один, а в компании близких и приятных тебе людей. Я даю тебе три дня…
— Немало, — усмехнулся я.
— На то, чтобы вернуть мне документы. Завтра. Если ты не вернёшь их завтра, я заберу кого-то близкого тебе. Если ты не вернёшь их послезавтра, этот близкий тебе человек пострадает. И наконец, если ты не вернёшь их на третий день, все твои близкие, включая родственников и девок, будут уничтожены. А потом я начну укорачивать твоё тело, отрубая от него плоть, сантиметр за сантиметром. И когда я войду во вкус — ты уже не сможешь орать, потому что твои голосовые связки откажут. Ты не сможешь лить слёзы, потому что их в тебе не останется. А я буду колоть тебе адреналин и продолжу рубить плоть. Я буду делать это долго, и ты не умрёшь сразу. В этом танце мы будем кружить не менее суток, и ты отдашь мне всё. Но… жизнь твоя будет окончена. Стоит ли доводить до этого?
Взгляд его был безразличным. Казалось, ему было совершенно неинтересно, что я отвечу. Зато ему было интересно играть в эту игру и казаться исчадием ада. Возможно, он и был таким, этого я не знал, но теперь он просто упивался своим положением.
— Ультиматум что ли? — уточнил я.
— Ультиматум, — подтвердил Мегрэ.
Он тут же поднялся и бросил на стол кусочек картона, на котором был выбит номер телефона. Он повернулся ко мне спиной и пошёл в сторону выхода. Уверенный в своей дедукции, как настоящий комиссар Мегрэ, спокойный, флегматичный, он прошагал через весь зал и скрылся за входной дверью.
Катя появилась минут через десять.
— Ты уже здесь? — воскликнула она. — Привет. А чего не заказал-то ничего?
— Жду тебя, — улыбнулся я. — Вдруг бы ты не пришла, а я бы всё заказал и сидел тут как дурак с вымытой шеей.
Она засмеялась:
— Где-то я уже слышала такую фразочку.
— Народный афоризм, — пожал я плечами и подвинул в её сторону набор красочных буклетов и меню.
Снова, как из-под земли, выросла официантка и начала перечислять все прекрасные и интересные, совершенно особые специальные предложения, от которых было очень трудно отказаться.
— Ну что, Катя, как жизнь? — спросил я, когда официантка ушла. — Ты чувствуешь свободу?
— Пока не особенно, — усмехнулась она. — Потому что нет никакой гарантии, что Никиту вдруг не выпустят. Где ты пропадал? Почему не появлялся?
— Да я же говорю, ездил в Москву.
— Ну, и как там? Надо мне тоже как-нибудь смотаться. Друзей-подруг проверить.
— Смотайся. Москва,