Галина в один из спокойных дней тихо рассказала Лие и о ссоре между девочками, что никогда еще до этого не видела Маргариту в таком бешенстве: девочка разорвала рисунок на мелкие части, с необузданной яростью, тем более страшной, что почти абсолютно молчаливой. А после разговора с отцом, который едва сдерживался — замкнулась еще сильнее, все свободное от занятий время пропадая в саду, в своем крошечном укрытом от посторонних глаз уголке.
— К беседке примыкает маленькое помещение, — поделилась Галина с горечью. Она машинально сцепила пальцы, и костяшки побелели. — Там раньше была гончарная мастерская Алисы Витольдовны… А потом Вадим Евгеньевич закрыл её на ключ, и больше никто туда не заходил. И вот после… того ужаса, — она так и не смогла произнести слово «похищение», — Марго там едва ли не жила. Даже ночью туда сбегала… Хозяин ругался, уговаривал, говорил с ней долго, потом запретил туда ходить… А её всё равно туда тянет.
— Там место ее матери, — фыркнула Лия, — как вообще можно запретить девочке там бывать?
— Там много инструментов, о которые она пораниться может…. — попыталась смягчить Галина. — Острые ножи, тяжелые гончарные круги. Там темно и сыро сейчас…. И закрыто накрепко….
Лие захотелось громко выругаться, высказав все, что она думает о Громове. А набралось этих дум не мало. Последние дни они почти не пересекались в доме: на работу он уезжал рано, а когда возвращался, Лия сама уходила к себе в комнату, стараясь не попадать на глаза хозяину. Ужинала или раньше его возвращения, или серьезно позже — Лариса оставляла ей еду в холодильнике, зная, что Лия спуститься когда дом затихнет. Но еще больше ее вдруг удивило то, что он сам, казалось, стал избегать встреч с ней.
Однажды они столкнулись в парке случайно. Тропинка была узкой, уйти в сторону оказалось сложно. Он быстро поздоровался, коротко кивнул и прошёл мимо. Он не сказал ни слова больше, не позволил себе ни одного привычного резкого замечания. Его шаги удалялись быстро и глухо, он не посмотрел ей в глаза ни на мгновение.
То же повторилось и в доме. В коридоре, где свет падал полосами из высоких окон, они разошлись на расстоянии вытянутой руки. Он снова ограничился кратким приветствием и сразу прошёл дальше. Его плечи были напряжены, движения резкими, закрытыми.
В больницу на осмотр ее так же привез водитель, однако принимал уже только Павел, Вадим даже из кабинета не вышел.
Это с одной стороны радовало Лию — по крайней мере Громов больше не раздражал, с другой стороны — озадачило — слишком уж такое поведение было странным.
Впрочем, задумываться над тараканами своего тюремщика женщина хотела меньше всего. Голова болела совсем о другом. И о других. Мысли о здоровье Всеволода не давали покоя. Муратова старалась по максимуму держать руку на пульсе, но Шилов поставил между ней и стариком мощную стену, через которую просачивалось минимум информации. Вроде из кризиса Резника вывели, но ничего большего о нем Лия не знала. Мучилась, внутри все болело, но она вынуждена была только ждать. Снова ждать. Ждать, пока хоть что-то сдвинется с места, ждать, пока Артем даст о себе весть.
А вестей так и не было. Или же Громов не считал нужным ей их передать. И Лия вдруг поймала себя на том, что почти мечтает увидеть огромную фигуру альбиноса на пороге этого мрачного, хоть и светлого дома.
24
В беседке в этот раз Маргариты не оказалось. Лия дважды прошлась по дорожке, чувствуя под подошвой неровности камня и мягкий хруст листьев, но так и не ощутила на себе знакомого пронзительного взгляда в спину. Воздух был неподвижен, тёплый, густой от запахов прелой листвы и сырой земли. Решив, что девочка сегодня выбрала для себя другое укрытие, Лия осторожно вошла в деревянную постройку, увитую пожелтевшим плющом. Сухие листья тихо зашуршали, задевая её плечо и рукав.
Галина не солгала. Беседка, заброшенная за два года, выглядела усталой и осевшей. Потемневшие доски напитались влагой, в щелях между ними темнел мох. С крыши капала вода, оставляя на полу тёмные пятна. Внутри стоял тяжёлый запах сырости, старого дерева и гниющих листьев. Эта беседка была всего лишь преддверием в маленькое помещение, то ли сарай, то ли склад, почти полностью утонувший в кустарнике.
Создавалось стойкое ощущение, что Громов запретил кому-либо приближаться к этому месту. В самой беседке ещё сохранялась жалкая видимость порядка: перекрытая лавка, относительно чистый пол, убранные в угол старые горшки. А дальше начиналось запустение. Проход к пристройке затянули густые кусты и хлипкая, уже опадающая крапива. Листья крапивы висели вялыми лоскутами, стебли спутывались, цеплялись за одежду.
Деревянная опора тихо скрипнула под костылём Лии, когда она сделала несколько шагов вперёд. Звук резанул слух в стоящей вокруг тишине. Она остановилась и внимательно осмотрелась. Заросли у дверей оказались раздвинутыми в сторону. Несколько свежих сломанных веток лежали на земле, ещё влажные, с резким зелёным запахом.
Двери были деревянные, тяжёлые, набухшие от сырости. На них висел огромный замок. Его холодный металл даже не блестел, покрытый старой ржавчиной.
Лия подошла ближе и дернула замок, ожидая, что он окажется крепким и надежным. И едва не упала от неожиданности, когда он вдруг легко раскрылся у нее в руках.
И только сейчас до нее дошло, что замок так и был открыт, однако искусно замаскирован под запертый.
Женщина несколько мгновений постояла перед дверями, ощущая невероятный соблазн зайти внутрь. Это было самое сердце дома Громовых, тайная комната, где возможно скрывались тайны и прошлое этой семьи. Однако она уже поняла и другое — это убежище маленькой одинокой девочки, место, где она укрывалась от мира взрослых, от опасного мира, который уже несколько раз ударил ее в самое сердце: смерть матери, похищение няней, которая по слухам любила девочек и была им родной, непонимание с отцом, ссоры с сестрой. Имела ли права Алия заходить сюда без разрешения хозяйки? Имела ли право вторгаться в то единственное, что еще осталось у Маргаритки?
Она постояла еще минуту и опустила замок на место. Не станет она отнимать у ребенка единственное безопасное, личное пространство. Вздохнула, оперлась на