И едва не вскрикнула от неожиданности, подавив звук в горле. Получилось что-то похожее на кряканье или кваканье.
В беседке стояла похожая на призрак Марго и смотрела на нее в упор. Смотрела настороженно, с обидой и горечью, точно бросая женщине слова упрека.
— Прости, Марго, — тихо сказала Лия. — Я здесь случайно. И уже ухожу. Больше никогда не приду сюда, обещаю тебе. И никому не скажу об этом.
Девочка молчала, теребя руками край куртки.
Алия медленно пошла прочь от помещения, медленно поднимаясь по ступеням обратно в беседку и проходя мимо самой Маргариты.
На несколько секунд она даже почувствовала тепло девочки, когда проходила мимо. А потом что-то уцепило ее за рукав джемпера.
Лия остановилась сразу и повернулась к Маргарите.
Та держала ее за ткань, и смотрела удивленно, точно сама не верила тому, что сделала.
Несколько секунд обе смотрели друг на друга темными глазами.
— Хочешь…. Чтобы я осталась? — едва слышно спросила Лия.
Маргарита выпустила рукав из рук и медленно побрела к мастерской. Постояв мгновение, Лия пошла следом за ней, возвращаясь к деревянным дверям.
Марго легко сняла замок и чуть приоткрыла тяжелые двери. Ровно настолько, чтобы проскользнуть в глубь самой. Лие пришлось еще немного приоткрыть их, чтобы пройти и ей, что оказалось непросто — земля у хода была притоптана и придавлена так, что двери приоткрывались всего лишь едва-едва. Пришлось несколько раз дернуть их довольно сильно, чтобы протиснуться внутрь.
В нос тут же ударил запах сырости, прелых листьев, плесени и старого дерева. Внутри стоял полумрак, к которому глаза привыкли не сразу, после яркого солнца снаружи. Деревянный пол едва слышно скрипел под ногами Маргариты, которая прошла чуть дальше Лии.
Мастерская была просторной. Высокий потолок терялся в тени. Вдоль стен стояли рабочие столы, покрытые застывшими потёками глины. На них темнели забытые инструменты: ножи, струны, лопатки, формы. В углах возвышались ряды старых форм и гипсовых заготовок, припорошенных пылью. На полках застыли недожжённые сосуды, перекошенные чаши, треснувшие миски, будто застывшие на полпути между замыслом и завершением.
В дальнем конце мастерской находилась печь, стилизованная под камин. Её каменная облицовка почернела от времени, в глубине зевало пустое чрево топки. Рядом стояло глубокое кресло. В его вмятом сиденье угадывались следы долгих часов работы. На спинку был наброшен старый плед, потускневший, напитавшийся сыростью, но всё ещё хранивший остатки уюта и человеческого присутствия.
Марго села в кресло.
Лия же подошла к одному из столов, рассматривая ближе. От увиденных вещей перехватило дыхание от восторга, они казались живым музеем подводного царства, вылепленным с такой точностью и фантазией, что казалось кощунством держать эти вещи в пыльном полумраке.
Чашки не повторяли друг друга ни формой, ни фактурой: каждая была словно вывернута изнутри морской волной. У одной — стенки тонко закручены в спираль аммонита, у другой — край волнистый, будто облизанный прибоем, а ручка перетекала в изящный шип раковины морского ежа. Блюдца под ними лежали неровными дисками, покрытыми едва заметной сеткой трещинок — точь-в-точь как высохший коралловый песок.
Рядом возвышались подсвечники: высокие, ветвистые, похожие на настоящие коралловые рифы. Глазурь переливалась от глубокого ультрамарина к бирюзовому и почти белому, с прожилками «золота» — тончайшими трещинами, заполненными светлой глазурью, будто свет просачивался сквозь толщу воды. Пламя свечи в таком подсвечнике обещало выглядеть как живое солнце на глубине.
А вазы… Они были главным чудом. Одна — почти прозрачная, с длинными, плавно извивающимися щупальцами медузы, которые спускались вниз и превращались в ножку-подставку. Стенки её были так тонки, что свет словно проходил насквозь, оставляя на столе дрожащие тени щупалец. Другая — массивная актиния: «лепестки» раскрыты, внутри — матовая, бархатистая поверхность цвета закатного неба, а снаружи — шершавая, будто настоящая кожа морского анемона, усыпанная мельчайшими «пупырышками» из шамота.
Все изделия были покрыты глазурями, которые невозможно спутать с фабричными: матовые и шелковистые, с эффектом кракле*, с потёками, с пузырьками воздуха, застывшими внутри, будто в толще океана. Цвета не кричали — они шептали: густой индиго, выцветший бирюзовый, серо-зелёный штормовой волны, молочный белый пены. Ни одной одинаковой детали, ни одной прямой линии. Каждая вещь несла на себе отпечаток пальцев, дыхания, настроения того, кто её создал.
— Это делала твоя мама? — едва переведя дыхание спросила Лия, осторожно проведя пальцами по пыльной поверхности чашки.
Марго тоскливо кивнула.
— Она невероятно талантливая… — прошептала Лия, поворачиваясь ко второму столу, где лежали влажные куски глины. Краем глаза она заметила и то, что висящий на стене фартук, который принадлежал явно взрослой женщине, покрыт свежими пятнами глины и воды.
Маргаритка снова кивнула, поднимаясь с кресла и надевая фартук. Но в ее движениях не чувствовалось энтузиазма. Она словно делала чужую работу, надобность.
Села у гончарного круга, запустила его, опустила руки в миску с водой, стряхнула капли и взяла ком глины, взвешивая его на ладони. Круг уже гудел ровно, низко, как далёкий прибой. Она шлёпнула кусок на центр диска, потом ладони легли сверху, и всё изменилось.
Сначала глина сопротивлялась. Она была холодной, упрямой, не хотела подчиняться тонким детским запястьям. Но Маргаритка не торопила. Пальцы её двигались медленно, лениво: большой палец вдавливался в середину, остальные обхватывали бока, словно успокаивали живое существо. Вода стекала по рукам серебристыми струями, оставляя на коже белые разводы.
И вот уже ком начал подниматься. Не резко, не уверенно, а будто сам решил, что пора расти. Стенки становились тоньше, глина послушно вытягивалась вверх, дрожала, колебалась, но не падала. Лия заметила, как девочка чуть наклоняет голову, прислушиваясь к звуку круга, к тому, как глина шипит под ее пальцами. Глаза, до того пустые, теперь были прищурены: в них появилось что-то острое, взрослое.
Форма росла неровная, косая, но в этой неправильности угадывалось дыхание. Нижняя часть оставалась тяжёлой, словно корень, а выше стенки вдруг выгнулись наружу и замерли, будто лепесток, который ещё не решился раскрыться. Маргаритка провела ребром ладони по краю: линия дрогнула и стала мягче, женственнее. Потом она взяла влажную губку и одним движением провела внутри: стенки заблестели, стали почти прозрачными на свету.
Лия боялась даже выдохнуть. Она видела, как из ничего, из безразличного куска глины, прямо на глазах рождается чаша — не идеальная, не симметричная, но живая.
Марго вдруг остановила круг. Пальцы её замерли на ещё тёплых стенках. Она посмотрела на своё творение долго, без улыбки, потом тихо вздохнула и отпустила глину. Та качнулась, но устояла. Девочка скривила недовольно губы, понимая, что вышло совсем не то, что