Я отшатнулся. Меня уже и кололи ножом, и стреляли, и один раз здоровенный урод из русской мафии сломал руку и все это вместе не болело даже на десятую долю того, что я чувствовал сейчас.
Пламя внутри вспыхнуло еще ярче, напоминая, какой я ничтожный. Ведь я должен был понять, что все кончится именно так.
Моя девочка всегда сомневалась в себе. Ей было трудно поверить, что она достаточно хороша. Что она — все. Возможно, потому, что те уроды, что называли себя ее родителями, никогда не задерживались рядом достаточно долго, чтобы убедить ее в обратном. А я взял и укрепил в ней ту же самую подлую ложь.
— Это я недостаточно хорош.
Рен всхлипнула и подняла голову. Ее глаза были опухшими и красными, лицо искажено болью:
— Лжец.
Мне так хотелось взять ее за руки, прижать к себе и выложить всю правду:
— Я облажался.
В ее глазах вспыхнул гнев. Но этот гнев был лучше, чем пустота.
Я поднял ладони, молча умоляя дать мне договорить:
— Я тонул в вине и не знал, как тебе в глаза смотреть. Ты страдала, и все из-за меня.
Рен отпрянула, как будто я ее ударил:
— Ты же меня не стрелял.
— Я опоздал, — слова едва сорвались с губ, вырванные силой. — Я сказал, что буду. Обещал, что не опоздаю.
— Ты всегда опаздывал.
От этого стало только хуже. Я всегда относился к вещам с небрежностью, думая, что могу ввалиться в любой момент, и все будет нормально. Горло сжалось, перекрывая слова, которые я хотел сказать:
— Я должен был быть рядом.
Этого было чертовски мало, но это была правда. Я должен был быть с Рен. Я дал ей слово. А оказался за миллион километров.
Она смотрела на меня, словно пытаясь сложить пазл без картинки на коробке:
— Единственное, что случилось бы, если бы ты был там, — они застрелили бы тебя тоже. Ты правда думаешь, что я этого хотела?
Я резко замотал головой, словно так мог заставить ее понять:
— Ты для меня все. Моя работа — беречь тебя. Заботиться о тебе.
— Мы должны были беречь друг друга. Это не значит, что твоя работа — быть моим живым щитом.
Челюсть стала твердой, как камень:
— Пять минут разницы и я был бы там.
Рен вскочила, зеленое пламя горело в ее ореховых глазах:
— Мне плевать на эти пять минут, что ты пропустил в ту ночь. Мне не плевать на те десять лет, что ты выбросил.
12
Рен
Дрожь била меня, пока я сжимала руль все крепче, входя в каждый поворот горной дороги быстрее предыдущего. Я воспользовалась краткой передышкой, пока Холт стоял ошеломленный, чтобы скользнуть за руль своего пикапа и рвануть к свободе.
Только вот свобода не облегчила боль. Я думала, что если не увижу выражения опустошения на его лице — настоящей муки, — станет легче. Не стало.
Болело все. Давление за глазами пульсировало так, что я знала — приближается чудовищная головная боль. Горло жгло от слез, но это было ничто в сравнении с тем, как будто в груди что-то безжалостно рвут на части.
Внутри бушевал целый бунт эмоций, сменявших друг друга так быстро, что я едва успевала уловить одну, как ее уже сметала следующая. Злость. Боль. Горе до костей.
Зрение затуманилось, пока я доезжала до города, и мне приходилось моргать, чтобы оставаться на дороге. Как только начали попадаться магазины и рестораны, зазвонил телефон. Я даже не посмотрела на экран. Неважно, кто звонит, а разбиваться по дороге домой мне совсем не хотелось.
Костяшки пальцев ныли от того, как крепко я вцепилась в руль, словно в спасательный круг. И, возможно, так оно и было. Он давал мне дистанцию, которая когда-нибудь должна была помочь.
Стальной обруч, сжимавший грудную клетку, ослаб на долю, когда город исчез в зеркале заднего вида. Я свернула на гравийную дорогу, ведущую к дому.
Когда впереди показалась маленькая избушка, я вдохнула чуть глубже. Свет в окнах звал к себе. Это было мое убежище. Место, где я в безопасности.
Пристанище, которое я создала сама. Здесь можно было опустить стены и просто быть собой. Здесь не было взгляда, оценивающего каждое мое движение. Не было давления — держаться, когда разваливаешься.
Пальцы дрожали, пока я вытаскивала ключи из замка зажигания. Я крепко сжала их и пошла к двери. Как только оказалась в зоне действия усилителя сигнала, телефон снова зазвонил. И впервые я прокляла этот подарок Криса и Джуда. Они поставили его ради моей безопасности, но сейчас он казался навязчивым, как будто глаза все же следят за мной.
Я возилась с замком, пока за дверью радостно лаяла Шэдоу. Наконец справилась, и дверь распахнулась. Собака радостно завертелась на месте.
Я рассмеялась и тут же этот смех сорвался в рыдание. Шэдоу мгновенно насторожилась. Захлопнув дверь, я сползла на пол. Она сразу прижалась ко мне, а я обхватила ее, уткнулась лицом в шерсть и дала слезам течь, больше не сдерживаясь.
Вся эта боль… разрушенная жизнь, которая была такой прекрасной и полной обещаний. И ради чего? Из-за пяти минут. Из-за трехсот секунд. Из-за того, что Холт решил взвалить на себя весь мир и не смог отказаться от мании Супермена.
Пять минут лишили меня всей жизни или, может, его упрямство.
Как бы я ни злилась на него, сердце разрывалось и за него тоже. Этот груз явно его ломал. Он стоил ему дома, семьи. Меня. И ради чего? Чтобы он мог играть благородного, измученного героя?
Телефон снова зазвонил. На экране высветилось лицо Грей. Как только звонок смолк, пришло сообщение:
Грей: Если не ответишь в следующий раз, я приеду.
Телефон мгновенно снова зазвонил, и я провела пальцем по экрану.
— Я в порядке.
— Ты всегда ужасно врешь.
Я хрипло усмехнулась:
— Ладно, не в порядке. Но буду.
Она помолчала:
— Хочешь, приеду? Посмотрим «Маленьких женщин» в восемьдесят миллионный раз и съедим попкорна?
— Спасибо, Грей, но я, пожалуй, просто приму душ и лягу спать.
— Прости, что потащила тебя туда. Эгоистка. Просто я думала, что смогу снова собрать всех любимых людей вместе. Но я ранила тебя, и это делает меня паршивой подругой.
— Паршивой? — переспросила я.
— Держу речь чистой ради маленьких чудищ.
Я фыркнула:
— Ты не паршивая подруга. И не хреновая. Я понимаю, ты хочешь,