Егор сделал бутерброд с белым хлебом. Оказалось действительно вкусно. Сладость крыжовника разлилась во рту, запахло душистым садом и солнечным летом.
– Потом – война, – продолжал Сидор Лукич. – Захватчики оставили Зарецк зимой сорок третьего, и здание простояло пустым до пятидесятых. Потом в нем сделали ремонт, организовали одновременно краеведческий музей, библиотеку и дворец пионеров. Можно сказать, усадьба обрела вторую молодость. И прослужила людям до восьмидесятых годов.
– Почему особняк закрыли? – спросил Юра. – Я слышал, там был несчастный случай?
Егору оставалось только мысленно поаплодировать. Он бы не смог облечь в тактичную форму деревенские бредни об отрезанной голове какого-то партработника. Оказавшись в родной стихии книг, бумаг и экспонатов, студент-историк чувствовал себя как рыба в воде. Павла, цедя чай маленькими глотками, слушала настороженно, Инга скучала, Митя уплетал варенье.
– Здание усадьбы признали аварийным, – рассказывал Сидор Лукич, подливая гостям чая. – Стены там каменные, они бы еще сто лет простояли, но крыша и перекрытия начали гнить. А что до несчастного случая…
Какое-то время он молчал, пожевывая сухими губами. Взгляд темных глаз под набрякшими веками вновь стал цепким и жестким.
– Убийство там произошло, – наконец сказал он с неохотой. – Бытовая ссора. Библиотекарша зарезала одного из постоянных читателей. Говорили, из ревности. Это в середине семидесятых было, а здание закрыли только в восьмидесятые. Пионеров, библиотеку, музей распихали кого куда.
– У Зарецких был семейный архив? – продолжал допытываться Юра. – Документы, письма, дневники? Он уцелел?
– Архив был, – кивнул Козоедов. – Его остатки, пережившие революцию и Великую Отечественную войну, хранились в библиотеке, в особом фонде. А потом с ним случилось несчастье.
– Пожар?
– Переезд. – Козоедов невесело усмехнулся. – Если угодно, я все покажу. Вы сами увидите, когда будете в нем работать.
Отставив чашку в сторону, он поднялся из-за стола и снова поманил гостей костлявой лапкой. За ним по стене тянулась длинная тень – в отличие от хозяина, прямая и стройная.
Увидев своими глазами архив краеведческого музея, Егор тихонько присвистнул: комната была просто завалена бумагами. Даже оценить ее размеры оказалось трудно, потому что из-за гор макулатуры не видно стало стен. Гималаи картонных папок, Монбланы толстенных гроссбухов, Альпы пожелтевших документов, перевязанных бечевками. Все это бюрократическое великолепие громоздилось до потолка, образуя хребты и перевалы, припорошенные слоем пыли, словно снегом.
– Здесь вся документация учреждений, существовавших в поместье за восемьдесят с лишним лет, – гордо произнес Козоедов. – Ни одна бумажка не пропала!
Егор только поморщился. Найти хоть что-то полезное в кипах макулатуры казалось ему невозможным.
– Главное, мы получили доступ к архиву поместья, так? – бодро спросил Юра на обратном пути. – Конечно, придется перелопатить целую гору бумаги, но я готов взять это на себя. Мне не привыкать.
– Было бы здорово найти там зацепку, – улыбнулась Инга.
На крышах поселка лежали мягкие сумерки. Одуванчики уже уснули, закрыв желтые глаза. Придорожные травы потяжелели от росы и низко склонялись к земле. Звонко стрекотали кузнечики.
– Но сначала идем в часовню, – твердо сказал Егор. – Значит, службы проходят каждое утро?
– Ага! А потом исповедь и причастие. – Митя с гордостью продемонстрировал просвирку.
– Удивительно, что ты ее немедленно не сожрал, – скривилась Павла.
Митенька наставительно поднял палец, все еще липкий от варенья.
– То не просто пища, то символ духовный. И потреблять его надлежит под молитву наедине с Богом да святыми угодниками, очистившись от суетных мыслей.
Инга закатила глаза, Юра фыркнул. Егор и сам чувствовал, что начинает уставать от витиеватых фраз.
– Ты что, рос в приюте при монастыре? – спросил он. – Как вышло, что ты ударился в веру?
– Я воспитывался в доме Учителя. Но… – Митя явно смутился. – Мне нельзя говорить об этом с профанами.
Впервые за два безумных дня Егор услышал в его голосе страх. Пацан вжал голову в плечи и спрятал взгляд. Казалось, он разом стал ниже ростом и младше. Спутанные светлые волосы закрыли лицо. Егор решил, что позже расспросит Митю без лишних глаз. Не нравился ему ни этот животный испуг, ни истовая вера. Если мальчик влип в секту, добром это не кончится.
Когда они добрались до скромного домика, увитого плющом, вечерний сумрак окончательно поглотил Дачи. Фонари на этой улочке не горели, и только в соседских окнах слабо теплился свет. Команда, измотанная за день, расползлась по комнатам. Егор остался на веранде: облокотясь на перила, он слушал, как затихают в диком винограде птицы. Собаки перекликались сердитым тявканьем, где-то далеко прогрохотал мотоцикл. Первые звезды высыпали на небо. Мошкара кружилась вокруг лампы на плетеном столе.
Егору не спалось. Деятельная натура требовала немедленных действий. Казалось, что они теряют время даром.
– Кыш с моей веранды! – напустилась на него Павла. – Я не засну, когда кто-то стоит над душой!
– Ты и так проспала весь день! – огрызнулся Егор. – Мы топчемся на месте, а ты не помогаешь.
– Ну и что? Я никуда не тороплюсь. – Павла уселась в гамаке по-турецки и начала раскачиваться. – Мне нравится эта халупа. Тут спокойно. Не суетись, княжна сдохла сотню лет назад, и кости ее давно истлели.
– Если я берусь за дело, то работаю на совесть, а не устраиваю курорт за счет нанимателя.
Павла облизнула губы. В черных глазах искрами вспыхнуло любопытство.
– Почему ты врешь? У тебя есть причина торопиться? – Она качнулась, гамак опасно накренился. – Ты знаешь о деле больше нашего? Ты о чем-то договорился с Филом за спиной?
Некоторое время Егор молчал, глядя на собственные стиснутые кулаки, крупные и обветренные. Он врет? Разве что самому себе. Но от команды у него секретов не было. Так и не дождавшись ответа, Павла беспокойно завозилась в гамаке.
– Эй, громила, я не люблю, когда меня кидают! – предупредила она. – У лжи есть вкус, и я его почувствую!
Егор покачал головой.
– Я не врал, – сказал он. – Просто однажды я не смог спасти друга. И теперь каждый раз, когда ищу человека, я словно пытаюсь это исправить. Ты права, и ребята правы. Сейчас нам некуда торопиться. Спокойной ночи.
Уходя с веранды, Егор погасил лампу.
Когда-то, впервые отыскав пропавшего человека, он почувствовал себя абсолютно счастливым. Это было почти забытое ощущение свободы – свободы от незримого груза ответственности, которая свалилась на него слишком рано. Кого же он спас тогда? Сейчас уже и не вспомнить. Может, убежавшего из дома подростка, или потерявшуюся старушку, или заигравшегося во дворах малыша. Егор не запоминал лиц тех, кого спасал.
Зато он не мог забыть людей, найти которых вовремя не удалось. Они проходили