Егор проснулся от всхлипов Инги. Серый рассвет пробивался сквозь тонкие занавески. Напротив храпел Митенька – его кошмары не беспокоили. Стараясь никого не разбудить, Егор тихо поднялся и заглянул в соседнюю комнату. Инга беспокойно металась во сне, рыжие волосы рассыпались по кровати, дыхание вырывалось пополам со всхлипами.
Может, стоило разбудить ее? Разорвать цепь мучительных кошмаров? Егор уже протянул руку к золотистому от загара плечу, но вовремя одернул себя. Нет. Талант подруги сложнее и опаснее, чем у него, а заблудиться в сновидениях проще, чем в зеркалах.
Инга вдруг распахнула испуганные глаза и рывком села на измятой постели. Казалось, ей потребовалось время, чтобы понять, где она находится и кто перед ней. Грудь часто поднималась и опадала, плечи блестели от испарины.
– Прости, я боялся помешать, – сказал Егор. – Ты в порядке?
Инга глубоко вздохнула и провела ладонями по лицу, словно снимая липкую паутину.
– Все хорошо. – Она попыталась улыбнуться, но получилось неубедительно. – Просто приснился чужой кошмар. Ложись, я попробую уснуть снова.
За завтраком Инга выглядела осунувшейся. Веснушки на бледных щеках горели, как болезненная сыпь. Похоже, она так и ворочалась без сна, пока не прозвенел будильник. Заливая кипятком ягоды шиповника, Егор заметил, что чашек в шкафу стало гораздо меньше. Не найдя любимую кружку, Павла разнылась: пить из других ей было невкусно.
Значит, Инга почти не спала. Наверное, сидела на подоконнике и цедила травяной отвар, пока не прошла дрожь в руках. Уносить чашки в комнату и не возвращать было ее маленькой дурной привычкой. Она бросала их недопитыми, забывала на подлокотниках кресел и под кроватью. Иногда спотыкалась, разливая чай или кофейную гущу, и еще долго шипела ругательства.
– Я же сказала, что в порядке! – огрызнулась Инга, почувствовав на себе пристальный взгляд.
Егор пожал плечами и отвернулся. Он и сам не любил жаловаться.
На утреннюю службу решили идти все, даже Павла поднялась в небывалую для нее рань. Храм Петра-угодника представлял собой старинную каменную башенку, окруженную колючими кустами шиповника. Она стояла на холме немного в стороне от Дач. Задняя стенка опиралась на полуразрушенную ограду, за которой в тени старых лип и осин виднелись покосившиеся черные кресты. Здесь начиналось сельское кладбище. Дальше, за кронами деревьев, был виден облезлый, провалившийся купол, над которым кружились стаи крикливых галок.
– Это Радонежская церковь, ее закрыли сразу после революции, – сказал Юра. – Князья Зарецкие, наверное, крестили там детей.
Несмотря на ранний час, у храма собралось немало прихожан. Кого только не было здесь! Пришли загорелые женщины в платках и древние, согнутые от времени старухи, бородатые мужики в расшитых рубахах и благообразные дедушки в потертых «парадных» пиджаках. Митенька, уже успевший стать своим, юркнул в толпу и завязал разговор с кем-то из местных.
Скоро прикатил автомобиль – потрепанные жизнью жигули седьмой модели с разбитой правой фарой. За рулем сидел высокий, очень худой мужчина, словно состоящий из одних костей. Он заглушил двигатель, выбрался из машины и, почтительно поклонившись, открыл пассажирскую дверь. Толпа расступилась. Из автомобиля выкатился мужичок неопределенного возраста с козлиной бородкой и зализанными назад волосами, неумело маскирующими блестящую лысину. Наряжен он был в черную рясу, обтягивающую полный животик.
– Это батюшка Афанасий, – пояснил Митенька, – и Гаврила, послушник. Люди говорят, бывший бандит и наркоман, но Господь вовремя отвратил его от дьявольских соблазнов.
– Откуда ты знаешь? – спросил Юра недоверчиво.
– Местные болтают.
Заметив новых прихожан, священник задержал взгляд на Павле, которая ради выхода в свет накрасила губы в черный цвет и нарисовала вокруг глаз темные круги. Отец Афанасий вздрогнул, сплюнул через левое плечо и перекрестился. Павла в ответ подмигнула и послала попу воздушный поцелуй.
Раскаявшийся разбойник Гаврила сначала немного повозился с большим замком с дужкой, на который были заперты двери храма, потом зажег лампады внутри. Взорам прихожан предстала невиданная икона, не имеющая никакого отношения ни к одному известному канону. В правом нижнем углу стоял на коленях плачущий человек с золотым нимбом вокруг головы. Одной рукой он комкал буденовку со звездой, другую простирал к небесам, где в облаках, пронизанных росчерками молний, гордо парил херувим. Взгляд ангела, устремленный на кающегося красноармейца, был грозен, но длань, простертая навстречу, дарила надежду на искупление. В другой руке Божий вестник сжимал меч, устремленный вниз, в левый угол картины. Там в панике бежали рогатые и хвостатые бесы, нарисованные ярко-красной краской.
В центр иконы, где ладони красноармейца и ангела встречались, был вставлен осколок зеркала. Егор сразу узнал недостающий фрагмент. Огонь лампад отражался в нем, наполняя икону внутренним светом.
Прихожане вокруг закрестились. Похоже, они относились с уважением к своему святому.
У входа в часовню возникла суматоха. Несколько старух в темных платках напустились на Павлу, решившую посмотреть на икону поближе.
– Чего удумала? В джинсах да простоволосая – в храм? – возмущались прихожанки. – Да еще и аспидами вся разукрашена! Креста на тебе нет, еретица!
– Я крещеная! – обиделась Павла.
Она указала на крестик, вдетый в мочку уха вместе с другими сережками.
– Тьфу на тебя! – одна из благообразных старушек мелко закрестилась.
– Мы же о душе твоей заботимся, доченька! Куда тебе в храм в таком виде! Петр-угодник разгневается!
– Постеснялись бы лгать перед вашим святым, – бросила Павла в ответ. – Нет в ваших словах ничего, кроме зависти и гнева, а это грех!
От возмущения старухи потеряли дар речи. Победив таким образом в богословском споре, Павла гордо встала на самое лучшее место перед иконой.
– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и вовеки веков… – надтреснутым тенором затянул молитву батюшка Афанасий.
Егор слушал вполуха, машинально осеняя себя крестным знамением в нужный момент. У него были сложные отношения с верой. «Если люди и сотворены высшим разумом, – думал он, – то тому нет дела до своих созданий». Но скоро в витиеватую вязь молитв начали вплетаться слова про усадьбу Зарецких, и Егор прислушался.
– Аще молимся о Петре-угоднике, ныне в чине ангельском у небесного престола пребывающем! Ибо сказано, что нет милее Господу грешника раскаявшегося да грехи и преступления свои потом и кровью искупившего. Бысть бы навечно Петру-угоднику в воинстве красном сатанинском, когда бы Господь в милости своей не явил чудо. А было так: жил в Заречье