«Они живут здесь как баре», – пришла Юре в голову насмешливая мысль.
В доме шел какой-то праздник. Длинный стол в тени яблонь был заставлен банками маринованных грибов, соленьями, тарелками с тонко нарезанным сыром. Дородная женщина в голубом сарафане разливала настойку из пузатого графина. На лужайке несколько мужчин с красными от загара спинами возились у мангала. Крутились под ногами дети.
Юра постучал, и его тут же пригласили к столу. Толстуха в сарафане подвинула к нему блюдо с шашлыком. От жаренного на углях мяса исходил такой аромат, что в животе сразу заурчало.
– Я студент-историк, приехал на практику, – завел свою обычную песню Юра.
Ему стало неловко: он чувствовал, что его принимают за кого-то другого.
– Знаем-знаем, – старичок с седой бородкой дружески подмигнул. – О вас уже все Дачи болтают. И отец Афанасий вашу компанию в проповеди недобрым словом поминал.
– Мы все думали, когда вы к нам зайдете, – поддакнул высокий юноша с копной светлых кудрей. – Дед Иван с поместьем был связан теснее всех живущих сейчас на Дачах. С ним такая мистическая история приключилась! К нам даже телевидение приезжало!
Ни тени сочувствия к судьбе Коммунарова в голосах его потомков не было. Юра понял, что рассказ про зарезанного в библиотеке старика стал для них любопытной семейной легендой.
В саду гудели пчелы и одуряюще пахло жасмином. Интерес к трагически погибшему основателю семейства только радовал его многочисленную родню. Из Ксении Тихоновой информацию приходилось вытягивать. Зато здесь Юра вдоволь наслушался историй о том, каким замечательным мужем, отцом и дедом был Иван Анатольевич и как много сделал для Дач, работая в волисполкоме. Трагическая гибель придавала его фигуре величественный ореол фамильного призрака.
По первой просьбе Юру пригласили в дом, чтобы показать толстый альбом с желтыми шуршащими страницами. Вот Иван Анатольевич с семьей. Вот он с сослуживцами. Вот довоенная фотография, где он совсем молодой.
Юра листал фотокарточки и понимал, что узнаёт изображенного на ней человека. Он уже видел его дважды. В первый раз – в видении, когда перебирал безделушки из закопанной в саду шкатулки. И позже – когда смотрел документы, собранные несчастной библиотекаршей Надеждой Тихоновой.
Это было невозможно. Юра несколько раз моргнул, не доверяя собственным глазам. С фотографий в фамильном альбоме семьи Коммунаровых на него смотрел несостоявшийся жених Софьи Зарецкой.
– Это же Иван Разумихин, – пробормотал Юра.
– Ну да. – Парень с густыми кудрями беспечно улыбнулся. – Деда сменил фамилию на более подобающую советскому человеку. Он не хотел, чтобы это напоминало о его происхождении. Тогда многие так делали.
По его тону Юра понял: это даже не было секретом. Семья знала, что Иван Коммунаров – это Иван Разумихин. Как знали, должно быть, многие в Дачах. Он не жил под чужой личиной, не притворялся другим человеком, он всего лишь сменил дворянскую фамилию на советскую. Если бы охотники на призраков начали поиски с того, что разузнали, какие семьи живут в окрестностях Заречья достаточно долго, то вышли бы на этот след гораздо раньше. Но они полагались на «дары», «таланты», «способности»… вместо того, чтобы поискать свидетелей, как сделал бы любой нормальный сыщик.
Разумихин смотрел с фотографии насмешливо. Пока Софья терпела лишения в эмиграции, а останки Ксении медленно дотлевали, замурованные в подвалах под особняком, он спокойно делал карьеру в Советском Союзе. Интересно, сожалел ли он о таком повороте судьбы? Был ли счастлив, сменив фраки и рубашки со стоячими воротниками на пиджак партработника?
«Какая интересная судьба, – подумал Юра. – Он мог погибнуть во время революции или сгинуть на Гражданской войне. Мог не вернуться с Великой Отечественной. А он дожил до старости и погиб так…»
Так – это перерезанное горло и кровь на страницах газеты, которую старик читал, утопая в библиотечном кресле. Он не разделил с невестой тяготы эмиграции, а остался в Дачах, чтобы спустя годы встретить здесь смерть. Казалось, само поместье забрало его. Может, старый дворянский дом не простил, что Иван Разумихин предал белых?
Юра провел рукой по фотографии – она молчала. Дар почти никогда не отзывался на снимки. Но сдаваться было рано. Ответ на все загадки скрывался совсем близко. Юра чувствовал, что Разумихин станет последней деталью головоломки.
– От Ивана Анатольевича остались какие-то личные вещи?
– Конечно, остались, – кивнул старичок с козлиной бородкой. – А как же! Вот они, на отдельной полке в шкафу. Здесь его любимые книги: Блок, Цветаева, Сологуб. Часы, чернильница, перьевая ручка. Запонки от рубашки.
Полка располагалась довольно высоко. Юра подошел ближе к застекленному шкафу и встал на цыпочки. Среди вещей, хранивших память об ушедшем человеке, лежала одна, никогда ему не принадлежавшая, которой здесь не должно было быть.
Медальон с гравировкой в виде переплетающихся букв С и К.
Юра почувствовал, как его сердце забилось чаще. Он уже догадывался, какую темную тайну откроет. Отступать было поздно. Не обращая внимания на добродушное возмущение родственников Коммунарова-Разумихина, Юра распахнул шкаф и сжал в пальцах медальон убитой княжны.
Он сразу почувствовал, что видение затягивает, накрывает с головой. Не прибой, как это обычно ощущалось, а настоящая штормовая волна. Это было сильное, страшное воспоминание. «Ее последнее», – понял Юра с холодком в сердце.
Прячущиеся в медальоне призраки прошлого дождались своего шанса и вырвались на волю.
От реки тянуло холодом. Каменная лестница, спускаясь к самой воде, белела в сумерках. Поместье нависало над парком мрачной громадой, ни огонька не теплилось в черных провалах окон. Должно быть, все уже легли в этот поздний час.
На берегу стояла высокая стройная девушка в легком желтом платье и черной накидке с птицами. Щеки княжны Ксении раскраснелись от ветра, кудри сбились. Темные, колдовские глаза блестели, как у человека, которого мучает жар. Она смотрела на собеседника чуть насмешливо, с легким презрением. Между хрупких ключиц блестел медальон.
Перед ней стоял молодой Разумихин. Его жилет, рубашка и перчатки выделялись в полночном сумраке светлыми пятнами, а лицо было бледным и испуганным.
– Умоляю вас, единственная моя любовь, не поднимайте шума. Дайте мне время уладить финансовые затруднения. Уверяю вас, все повернется к лучшему! – Он старался держаться уверенно, но пальцы против воли нервно рвали ткань перчаток.
– Как вы смеете? – прошипела Ксения. – Как вы смеете просить меня промолчать, когда вы делаете предложение моей сестре, а я жду ребенка от вас?
– Ради нашей любви!
Иван шагнул к ней, распахнув объятия. Княжна отшатнулась, сверкая глазами, как горная рысь. Крылья точеного