— Сегодня вечером мы ужинаем с пятью нашими крупнейшими клиентами, — сообщил Маршан. — Утром вы будете давать интервью на радио — спортивные станции и утренние беседы, — а мадам Шор посетит радиостанцию классической музыки. — Предоставляя Приме кучу времени, чтобы расслабить ее драгоценные голосовые связки, пока Тад будет рвать свою задницу. — Потом интервью в газетах. Некоторым известным блоггерам. Публичное мероприятие в Скоттсдейле с фотосессией.
Тад уже занимался продвижением товаров и точно знал, как это работает. Его имя и имя Шор открыли дверь для большего количества интервью, чем смог бы организовать Маршан только на имени бренда. Тада будут спрашивать о его карьере, состоянии профессионального футбола и обо всех текущих противоречиях в НФЛ. Ожидается, что по ходу интервью он обмолвится о часах.
Наконец Маршан извинился и вернулся к Приме. Снова появилась Пейсли и опять уселась на сиденье напротив Тада. Он заметил, что она еще не подходила к Приме. Только к нему.
— Анри сказал мне передать вам это. Это ваш обновленный маршрут. — Она сунула ему черную папку, украшенную логотипом «Маршан».
Тад был знаком с расписанием. Большую часть следующего месяца ему и Хмурой Приме будут хорошо платить за то, чтобы они путешествовали по стране, продвигая бренд. В конце концов, они вернутся к тому, с чего начали, в Чикаго. Пока Тад возьмет двухнедельный перерыв, Прима должна будет репетировать постановку «Аиды» в Чикагской муниципальной опере. В воскресенье вечером после премьеры «Хронометры Маршана» спонсируют благотворительный гала-концерт совместно с муниципалитетом. После этого обязательства Тада заканчиваются.
— Я оставила на первой странице свой номер, — как бы между прочим заметила Пейсли. — Пишите мне в любое время. Любое.
— Ладно.
Он ответил коротко — почти грубо — но нужно было пресечь это в зародыше, прежде чем дело зайдет дальше. У Тада и так достаточно трудностей, связанных с Примой, и ему не хотелось никаких осложнений от помощницы Анри. Кроме того, он не увлекался двадцатиоднолетками с тех пор, как ему исполнилось двадцать два.
Пейсли откинула длинные волосы.
— Я серьезно. Хочу, чтобы вы знали, что можете рассчитывать на меня.
— Идет.
Тад снова надел гарнитуру. Наконец она поняла намек и оставила его в покое. Он задремал под Чета Бейкера (Известный джазовый трубач — Прим. пер.).
* * *
Все еще в темных очках Прима сидела в противоположном углу лимузина, прислонившись виском к окну. До сих пор единственным знаком общения, которым она обменялась с Тадом, был неприкрытый враждебный взгляд с ее стороны, когда они вышли из самолета. Пальцы Пейсли бегали по телефону, она скорее переписывалась с подружками, чем выполняла какую-либо работу. Анри тоже висел на своем мобильнике, ведя оживленную беседу. Так как познания Тада во французском простирались лишь до способности прочесть меню, он не мог разобрать, о чем шла речь. Однако Прима поняла. Она открыла глаза и махнула рукой.
— C'est impossible (Это невозможно — фр.), Анри.
То, как она произнесла имя Маршана… выталкивая горловое «Ау-ри». Когда Тад произнес это имя, вся его энергия ушла на то, чтобы просто выдать «а» и «н». Никаких грассирующих звуков.
Их последующий обмен репликами не внес ясность для Тада о том, что именно было таким «о-посс-ии-бль», но когда они подъехали к отелю, «Ау-ри» просветил его.
— У нас небольшое изменение в расписании. Нужно провести сегодняшние интервью сразу после того, как мы зарегистрируемся. Неудобство, конечно, но такие вещи случаются, и я уверен, что ты понимаешь.
Не прошло и десяти минут, как его и Приму со следующими по пятам Анри и Пейсли уже проводили в президентский номер отеля. Помимо роскошной гостиной, в люксе имелись столовая, кухня, рояль и большие французские двери, которые выходили на широкую террасу. На большом журнальном столике в центре гостиной стояли тарелки с пирожными и разнообразные бутылки вина и минеральной воды.
— У вас есть несколько минут, чтобы привести себя в порядок, прежде чем прибудут репортеры, — предупредил Анри. — Пейсли их доставит.
Пейсли приняла раздраженный вид, как будто сопровождение репортеров не входило в ее должностные обязанности. Анри, казалось, ничего не замечал. Или, может, заметил и притворился, что не видит.
Прима исчезла в ванной. Пока Анри еще раз проверил закуски, приготовленные для репортеров, Тад вышел на выложенную плиткой террасу, чтобы полюбоваться видом на Верблюжью гору. Если бы только он проводил этот промоушн с рок-звездой, а не с заносчивой оперной певицей. Следующие четыре недели растянулись перед ним, как бесконечная дорога, ведущая в никуда.
В ванной «заносчивая оперная певица» прислонилась к закрытой двери, зажмурила глаза и попыталась заставить себя дышать. Не-вы-но-си-мо. Вынужденное путешествие в компании с таким животным, как Тад Оуэнс, стало последним бедствием в череде катастроф последних нескольких недель. Несмотря ни на что, она не позволит ему увидеть в ней какое-либо проявление слабости, любой уязвимости, которое, по его мнению, он мог бы использовать.
Знай она заранее, что произойдет, даже бы не подумала подписывать этот контракт с Маршаном. Она ни разу в жизни не отказывалась от контрактов, но не могла представить, как выдержит следующй месяц. Улыбаться. Вести беседу. Быть приятной. И следить за тем, чтобы никогда не оставаться с Оуэнсом наедине.
В кармане завибрировал телефон. Оливия сняла солнцезащитные очки и посмотрела на экран. Это Рэйчел проверяла ее. Рэйчел, дорогая, верная подруга, которая понимала ее, как никто другой. Не ответив на звонок, Оливия сунула телефон обратно в карман. Она слишком расстроена, не способна сосредоточиться и не готова сейчас говорить с Рэйчел.
Оливия размотала шарф. Прическа была в беспорядке. Наплевать. Вместо того, чтобы поправить волосы, она села на крышку унитаза и закрыла глаза. Весь день у нее в голове звучала «Pour mon ame» Доницетти. Ария из оперы «Дочь полка» с девятью высокими «до» стала образцом для лучших теноров мира. Адам не значился в их числе, что не остановило ее бывшего жениха от попытки исполнить эту партию.
Оливия с усилием заморгала. В фокус попали часы «Каватина3» на ее запястье. Браслет из желтого золота и нержавеющей стали, циферблат цвета слоновой кости с бриллиантовой крошкой вместо цифр. Каватина. Простая мелодия без второй части и повтора. В музыке каватина была прямолинейной и незамысловатой, в отличие от роскошных часов и от ее собственной очень сложной жизни.
Она посмотрела на белый конверт, который утром лежал в почтовом ящике