Этих лошадей разводили скифы из Ферганской долины, что на территории современного Узбекистана и совсем рядом с нынешней китайской границей, но в трех с половиной тысячах километров от древней столицы Хань. Ханьцы знали об этой долине благодаря сообщениям бесстрашных исследователей. Некоторые из коневодческих племен этого региона были добрыми соседями Хань, пока их не прогнали хунну. Однако логистические трудности, с которыми столкнулись бы ханьцы, задумав покупать лошадей в столь отдаленных местах, пугали. Более того, любая попытка Хань отправить посланцев в далекую Фергану вызвала бы подозрения у народов, через земли которых им пришлось бы проезжать. Хунну уж наверняка постарались бы им помешать. Даже дома одержимость императора далекими, возможно, мифическими лошадьми вызывала неодобрение у не склонных к риску придворных.
Император не стал слушать своих консервативных советников; он приказал отправить императорскую миссию в далекую Фергану и привести ему потеющих кровью лошадей. Отряд останавливали в соседних государствах, задерживали, отговаривали от продолжения путешествия и в конце концов отправили восвояси с пустыми руками [271]. Тогда купцы, лучше знакомые со степью и ее обычаями, вызвались, рискуя собственным капиталом, исполнить повеление императора и получили от него верительные грамоты. Однако и эти торговые миссии одна за другой терпели неудачу: они либо не доезжали до Ферганы, либо им не давали лошадей. Наконец искатели приключений попытались проложить себе путь через степь, не имея никаких официальных на то полномочий и надеясь на щедрость императора в случае очень маловероятного успеха [272]. Один особенно недипломатичный эмиссар добрался до Ферганы, где был убит за то, что грубо оскорбил принимающую сторону. И хотя этот эмиссар не был официальным представителем императора, У-ди счел случившееся оскорблением для Хань и поклялся отомстить [273].
И вот, на сороковом году своего царствования, У-ди организовал последнюю экспедицию за потеющими кровью лошадьми. Возглавил ее шурин императора, полководец Ли Гуанли. Он собрал армию из 100 000 солдат и обоз из 100 000 волов, 30 000 лошадей и множества вьючных животных поменьше [274]. Размер этой армии предполагал, что большая часть вьючных животных будет везти фураж для других вьючных животных. Это было одно из величайших начинаний в истории империй, затмевающее даже неудачные попытки персов покорить степь или походы Рагху, преследовавшего скифов. Китайская экспедиция не была ни завоевательной, ни оборонительной. Они просто хотели раздобыть лошадей из Ферганы.
Армия выступила из Чанъани, форсировала Желтую реку и обогнула Юймэнь, или Нефритовые ворота, – и поныне впечатляющую крепость из глиняного кирпича высотой более 9 м, которая в те времена была заставой на западной границе империи Хань. За этими воротами на 900 с лишним километров тянулись барханы пустыни Такла-Макан. Воды здесь не было, и уж точно ее не могло быть для тысяч вьючных животных и овец, которые в день могли пройти не больше 25 км. Позже путешественники, пересекавшие эту пустыню, в качестве вьючных животных использовали почти исключительно верблюдов, потому что верблюды могут обходиться без воды неделю и более. Но даже в начале ХХ в. путешественники, не испытывавшие недостатка в верблюдах, описывали переход через Такла-Макан как самую страшную экспедицию в своей богатой на приключения жизни [275]. Отважный полководец Ли вел свою 100-тысячную армию на запад, по пути теряя из-за обезвоживания животных, а с ними и ценные припасы.
Ченьхай, советник монгольской армии XIII в., который путешествовал по этому маршруту, описывал трудности в таких выражениях:
Это поле смерти. Однажды целая армия погибла там от измождения; не спасся никто. Тот, кто пересекает пустыню днем и в безоблачную погоду, умрет от усталости, и его лошадь тоже. Только если отправиться в путь вечером и ехать всю ночь, можно к полудню следующего дня добраться до воды и травы. Нам нужно пройти больше 200 ли [около 120 км], чтобы дойти до края песчаной пустыни, где мы найдем много воды и травы [276].
Со времен Хань в пустыне Такла-Макан существовало несколько оазисов, угнездившихся у подножия окаймляющих ее гор. Их называли «шесть городов»: это нынешние Кашгар, Хотан, Йени Хисар, Аксу, Яркенд и Турфан [277]. Часть из них процветают благодаря подземным ирригационным системам, которые направляют талые воды к садам и дынным бахчам. Оазисы до сих пор славятся своими фруктами и овощами, особенно дынями и изюмом, которые считаются самыми сладкими в мире. Эти города-оазисы дали долгожданный отдых китайской экспедиции, преодолевшей мрачную пустыню.
После передышки в оазисах экспедиция полководца Ли приступила к следующему этапу пути, где их ждал переход через высокие горы. Китайцам были знакомы относительно пологие Хинган, Саяны и Иньшань, возвышающиеся на 1800–3000 м в Монголии и Маньчжурии, но, двигаясь на запад, они наткнулись на Тянь-Шань («небесные горы»), чьи пики вздымаются на высоту более 7000 м, и Алтайские («золотые») горы. Чтобы перейти из западной степи в восточную, экспедиции У-ди пришлось подняться на перевал на высоте 3000 м, который был открыт всего три месяца в году. Еще в июне там шел снег, оставляя караванам узкое летнее окно. Горные цепи Центральной Азии не препятствовали путешествиям с востока на запад, но навязывали им свой ритм, подобно тому как пассаты определяли сезоны морских путешествий под парусом.
После безводных песков и холодных снегов на западных склонах гор их встретила долгожданная зелень: альпийские луга, начинающиеся на высоте 1500 м, отличные пастбища и проточные ручьи для лошадей и вьючных животных. Талые воды с этих гор питают великие реки, в том числе Окс, Яксарт (который сегодня называют Сырдарьей) и Или. В отличие от Европы и Центрального Китая, где длинные судоходные реки соединяют