Я, черт возьми, тот же!
Орлан, блин. И да, конечно, читайте в рифму. Потому что самый, что ни на есть.
Часть 4. Честная
18
Я знаю, что он смотрит. Чувствую его тяжелый, пронизывающий до костей взгляд, и меня начинает потряхивать, как в лихорадке. Хочется плюнуть на всю эту глупую затею с ревностью и просто спросить: “Какого хрена вообще?”
Когда полчаса назад Гева, вернувшись из уборной, шепнул мне, что видел в холле Долгова, я очень удивилась, и что уж скрывать, приободрилась, приосанилась, самодовольно думая: «Не выдержал, Сереженька, примчался за мной». Гева тоже расплылся в улыбочке а ля «а я тебе говорил». И все шло по плану, пока Долгов вместо того, чтобы подойти ко мне со словами «сюрприз» и ловить мой преувеличенно-удивлённый взгляд, в самом деле преподнес его, садясь чуть в стороне, чтобы тихонько наблюдать.
Догадаться, чего он добивается не так уж сложно, учитывая, что не слишком-то он скрывается. Это не игра в ревность, скорее — в недоверие, точнее, в «почувствуй его на своей шкуре». Надо признать, задевает. Я не хочу ставить себя на место Долгова, не хочу понимать, каково это — быть тем, кого в чем-то пытаются уличить. Безусловно, это неприятное чувство, гадкое, но не стоит забывать, что есть ещё и обратная сторона медали. Моя.
Что мне думать, глядя на Долговские уловки? Видя, как он отводит взгляд, как отдаляется, отгораживается стеной занятости и холодных насмешек, выставляя меня капризной глупышкой, заскучавшей от однообразия семейной жизни? Ну, вот что?
В последнее время я частенько размышляю о его браке с Ларисой, о том, как она жила с этим постоянным чувством неуверенности и сомнения.
По молодости и со стороны так просто судить и выносить безжалостное: “сама дура, сама виновата”. С возрастом же, попадая в схожие ситуации, с былой легкостью клеймить людей уже не получается. Жизненный опыт расширяет палитру цветов морального компаса, размывает границы нравственного и допустимого.
Хорошо это или плохо? Вопрос для философских бесед. С одной стороны, неизбежна некая распущенность, а с другой — приходит понимание многих вещей. В том числе браков, построенных не на доверии и взаимоуважении, а на безупречном умении закрывать глаза на недостатки и ошибки второй половины. Иногда, конечно, и его надо практиковать, но определенно не в случае измен.
Тем не менее, я могу понять Ларису, посочувствовать ей и даже пожалеть.
Да, такая вот лицемерка.
Но, кто бы там, что ни думал, мне действительно жаль.
Как и всякий человек, который оказался на руинах того, что строил с искренней любовью и надеждой, Лариса достойна исключительно сопереживания. То отчаянное стремление склеить разбитое, тратя лучшие годы своей жизни — печально и глупо по своей сути, как бы поэтично ни звучало, что из осколков получаются самые красивые витражи. Увы. Просто не каждый из нас находит силы преодолевать свои сокровенные страхи и укрываться рухнувшим небом, будто одеялом. Нам только кажется, что уж мы то покажем стержень и характер, а на деле зачастую проигрываем обстоятельствам, чувствам, слабостям…
Буду ли я сильной и чего будет стоить эта сила?
Хочется, конечно, верить, что мне не доведется узнать, но я не настолько наивна, учитывая окружение, социальное положение и просто-напросто увлекающуюся натуру Долгова, чтобы не задаваться подобными вопросами. Ревность жиреет, растет с каждым днем, как бы мои птички при Долгове не пели, что для нее абсолютно нет причин. Только вот у меня все чаще подозрение, что птички мои, вовсе не мои и поют только то, что удобно моему мужу. Видимо, план вербовки близкого окружения Долгова на каком-то этапе провалился, и Сереженька, конечно же, не преминул этим воспользоваться.
Все-таки надо было не пропускать мамины лекции мимо ушей. Кто-кто, а Жанна Борисовна блестяще умела играть в подковерные игры.
Мысли о маме привычно отзываются свербящей болью.
Что бы она сказала, увидев меня сейчас?
Зная, как ей хотелось именно такой — статусной жизни и высокого положения не только в рамках местечковой тусовки, но и за ее пределами, она могла бы мной гордиться. Я ведь переплюнула все ее самые смелые чаяния. О, да! Особенно, по части беспринципности. Или как это назвать?
Как бы ты назвала, мама? Смогла бы понять? А простить?
Хотя какая уже разница. Как ни назови, все одно — горькое, стыдное, непростительное. И самое ужасное — не напрасно ли? Что если не навсегда, не по-особенному, а, как у той же Ларисы?
Пожалуй, это был бы бумеранг всем бумерангам.
Усмехнувшись, не сразу понимаю, что происходит, чувствуя на своем бедре тепло чужой ладони.
Твою же маму и этих охреневших актеров А-листа, считающих, что им все дозволено. Меня охватывает злость, но не на актеришку, а на ситуацию в целом, в которой я оказалась из-за Сереженькиных интриг, поэтому убирать обнаглевшую лапу не спешу. Пускай Долгов прочувствует, каково это.
Знаю, что рискую и играю с огнем, но мне плевать. Пусть горит, полыхает, кипит, лишь бы не этот затяжной игнор и непонятки. А что там с актеришкой станет, мне и вовсе до лампочки. Будет знать, как распускать руки, когда даже сигналов не поступало.
В общем, окончательно все для себя решив, я приготовилась к буре.
19
Но спустя пару минут, пришлось с натянутой улыбкой самой разбираться с нежданно-негаданными поползновениями.
В эту секунду я почти ненавидела Долгова и чувствовала себя до крайности униженной. Не в силах больше играть в эти глупые игры, собираюсь пойти и, наконец, расставить все точки над “ё”, но тут над ухом раздается родной, бархатный голос:
— Добрый вечер! Разрешите украду у вас свою жену.
Долгов улыбается, но эта улыбка похожа на оскал.
— Да-да, конечно, — даже не смутившись, кивает актер с дружелюбностью продавцов-консультантов на Сент-Оноре.
Я поднимаюсь из-за стола, строя веселящемуся Геве страшные глаза. И не зря.
— Кстати, краем уха услышал кое-какие слухи. Говорят, Скорсезе собирается снимать фильм про какого-то безрукого инвалида и хочет вас на главную роль, — заявляет Долгов с невозмутимостью, достойной Станиславского “Верю!”. — Что скажите?
У Гевы вырывается смешок, а актер, растерявшись от столь нелепой издевки, оторопело смотрит на моего мужа, не зная, как реагировать.
— Эм… Я ничего такого не слышал, — выбирает он