22
— Прости, солнышко, мама очень-очень рада тебе, просто папа у нас… Ну, неважно, обещаю, я все решу и вставлю ему мозги на место. А пока расти здоровеньким и будь счастливым, мама тебя безумно любит. Спасибо, что выбрал нас!
С улыбкой, поглаживая пока еще плоский живот, выхожу к океану и даю себе время помечтать, попредставлять будущее, да и просто побыть счастливой в тишине, наедине с самой собой. Мне нечасто выпадает такая возможность, поэтому я от души наслаждаюсь. Бриз играючи бросает солёные брызги мне в лицо, нежно ластиться к голым ступням песок, а океан бурно радуется вместе со мной, окатывая берег шумными волнами.
Сегодня волшебный день. Подставив лицо мягкому, как кашемир, осеннему солнцу, вдыхаю свежий, морской воздух и наполняюсь энергией, силой, вдохновением и благодарностью за то, что имею возможность наслаждаться такой красотой и счастьем быть матерью, женой, другом и просто собой, какой бы неидеальной я ни была. Все-таки общение с природой — великая вещь и лучшее, духовное лекарство. Жаль, что Сережа в последнее время совершенно его игнорирует. Впрочем, как и свою собственную семью.
Я понимаю, что у него сейчас сложный период и в силу характера ему просто жизненно необходимо отстоять свою позицию, выиграть новую схватку. Но, кажется, он совершенно потерялся в конкурентной борьбе и работе. Знаю, я должна поддерживать его и я старалась, помня былые ошибки, но это слишком тяжело вот так — вслепую, ничего не понимая. Больше так продолжаться не может.
С этой мыслью пишу ему СМС, что хочу устроить ужин на террасе, сможет ли он освободиться пораньше. Как ни странно, получаю положительный ответ. Это приободряет.
Следующую половину дня провожу в суете: сначала еду к доктору, потом забираю детей из школы и отвожу к Наталке с Гридасом, а после, отпустив обслуживающий персонал, готовлюсь к ужину-сюрпризу на закате. Мне нравится самой готовить ужин, украшать террасу, сервировать стол. С улыбкой представляю, как Долгов удивится, когда увидит приборы на троих.
— У нас гость? — наверняка спросит он, а я ему:
— Да, только он немного задержится, месяцев так на восемь.
До Сережки, наверное, не сразу дойдет. Надо будет обязательно заснять этот момент, а то трое детей и ни одной нормальной вечеринки-сюрприза или гендер-пати. Пора это исправить.
К половине седьмого у меня все готово. Камера настроена, стол накрыт, платье красиво переливается в лучах закатного солнца, окрашивающее небо в оранжево-лиловые тона, ветер немного стихает, будто идя у моих планов на поводу, океан тоже в деле, наполняя воздух свежестью и умиротворением. Только вот у меня спокойствия ни в одном глазу.
То, что Серёжа обрадуется, не подлежит сомнению, но за дальнейший разговор не поручусь. Возможно, омрачать такой торжественный момент — не лучшая идея, но и жить так, как мы живем последние полгода, а то и год, больше нет сил, да и нервов тоже. А нервничать мне теперь нельзя, так что придется повоевать.
К семи часам, вооружившись бокалом любимого Долговского виски, как Степфордская жена выхожу встречать мужа в холл. К семи пятнадцати бокал в моей руке сменяется телефоном. К семи тридцати волнительное предвкушение — недоумением и раздражением. Я, конечно, все понимаю: над Нью-Йоркскими пробками даже господь-бог не властен, но позвонить — то или ответить на звонок можно.
Само собой, мое воображение начинает подкидывать варианты развития событий один страшнее другого.
К восьми догорает закат, свечи погашены, платье сменяется домашними брюками и футболкой, а от Долгова, наконец, приходит СМС:
“Прости, срочные дела в Пекине. Вернусь дней через десять. Не обижайся и не накручивай. Приеду и поговорим”.
У меня вырывается смешок, а на глаза наворачиваются слезы. И нет, я не обижаюсь и не накручиваю, я просто больше не выдерживаю. Ни дня, ни минуты. В груди разгорается пламя гнева и решимости сейчас же полететь в Пекин и, черт возьми, расставить все точки над “ё”.
С этой мыслью хватаю ключи от одного из спорткаров и мчу в главный офис Долговского хедж-фонда, чтобы подробнее разузнать детали грядущей встречи: в каком отеле, с кем, почему так срочно. По телефону такую информацию мне, естественно, никто не предоставит, даже “мои” птички.
Безопасность превыше всего.
Надо признать, меня приводит в бешенство необходимость узнавать что-то окольными путями, а не непосредственно от собственного мужа, в другое время я бы не стала так позориться, но сейчас уже плевать. Черта пройдена.
По дороге требую, чтобы мне подготовили, как можно скорее, оставшийся самолет и с удивлением узнаю, что оба на месте.
По приезде в офис меня ждет еще более ошеломляющая новость — в Пекин улетел вовсе не Долгов, а Денис на корпоративном самолете. И вишенкой на торте этого круговорота вранья — мисс Делински никакая не ассистентка, а якобы “коуч”, ассистент же по-прежнему горе-Эрик.
Сказать, что у меня глаза на лоб лезут — не сказать ничего. На языке крутится тысяча вопросов, но задать их — окончательно расписаться в своем унизительном положении жены, которая примчалась выяснять правду.
23
— Знаете, вы бы позвонили мисс Делински, — неловко предлагает Эрик и осторожно протягивает мне визитку. — Думаю, она в курсе происходящего. В последнее несколько месяцев они с мистером Акерманом довольно… эм… плотно сотрудничают.
От этих вежливых заместительных внутри начинает дрожать, тошнота подступает к горлу, и я едва сдерживаюсь, чтобы позорно не дать волю шоку. Сцепив зубы, кое-как перебарываю себя и на остатках воли кончиками пальцев беру злосчастный картон.
Разорвать бы, да только, что это изменит?
Путь до лифта подобен раскаленным углям: спину жалят любопытные взгляды и шепотки. Кажется, бумеранг-таки меня настиг.
Сглатываю колючий ком в горле и моргаю изо всех сил. К счастью, гнев сильнее, и мне удается сдержать проклятые слезы.
Я не собираюсь плакать. Ни за что! Пусть из меня сделали дуру, но не жертву. Не жертву, черт бы их побрал!
Выскочив на парковку, втягиваю с шумом воздух и сминаю в дрожащих пальцах визитку. Звонить этой мисс Делински невыносимо унизительно, но и провести всю ночь в состоянии натянутой струны — рехнуться можно.
Несколько раз я пытаюсь дозвониться Долгову в надежде, что он проявит какую-то сознательность. Увы.
Что ж, бумеранг он на то и бумеранг, чтобы в точности прочувствовать весь ужас того, чему однажды