Но и в «Помере» ничего не работало, кроме продуктового отдела. Тогда я купила коробку конфет для Яны, младшей дочери пани Евы, красную рыбу для Евы – старшей дочери пани Евы, на кровати которой я и проспала девять месяцев, а она нынче на сносях и её всё время тянет на соленое, и бутылочку коньяка для самой пани Евы. Вернулась в три часа дня и сказала:
– Сегодня моему брату исполнилось тридцать три. Давайте его поздравим!
Пани Ева приготовила замечательный обед. Под мои тосты «За Игоря», «За маму Игоря, то есть и за мою маму», «За Игоревых друзей, если они у него, конечно, ещё остались», «За Игореву племянницу, то есть и за мою дочь», «За Игорева папу, то есть и за моего тоже», «За Игореву сестру, то есть, наконец, за меня», мы так наклюкались, что пани Ева вспомнила:
– А за Владика?!
– Господи, конечно же, за Владика, нашу «золотую орду», как говорит Игорь! Вот пример, как последние становятся первыми! За нашего обожаемого Владика! Он меня, небось, и не помнит.
– По голосу узнает, – убежденно сказала пани Ева. Ведь это она завела две тетради для меня и для себя, в мою вписывала чешские слова, в свою русские, а в результате, вспомнила русский и не остановить её, как шпарит. Я прямо-таки не верю, что с первого марта буду жить где-нибудь ещё, а не у пани Евы.
ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ ФЕВРАЛЯ
Вчерашний день проскочил бездарно и незаметно, и ни одного мужчину мне не удалось поздравить с 23 февраля. Зато приходила неугомонная Людмила из «Чайки» и сказала, что, наконец, нашла подходящие 2+КК 25 и что, следовательно, я могу с первого марта въезжать в «её» гарсонку 26 на Вышеграде. Надо же, всё, как заказывал Францис! Я губу раскатала и накупила три упаковки шоколадных вафель и две коробки конфет, к уже имеющимся английскому чаю и баночке «Нескафе голд». И ещё Карина, младшая сестренка Темы, продавца Никольской, с которой мы очень подружились, и которая послезавтра опять уезжает в Индию, к старшей сестре, подарила мне на память розовые палочки, чтобы в «моей» новой квартире хорошо пахло, и чтобы разогнать всех злых духов в доме, куда попадет полуторагодовалый ребенок с семнадцатилетней мамой.
Мы с ней покурили, и я продала двум французам Ольгино масло – три, с которых имею не по стовке, а по двести крон. А потом ещё две акварели, и немножко вздохнула. И позвонила маме. Быстро. И мама сказала, что билеты пойдут покупать завтра.
– Ты же обещала вчера!
– Мы должны были получить зарплату.
И мне стало стыдно.
Ох, мама, чует её сердечко, что я сама-то не готова встретить Наташу! Сижу на мешках, и, со дня на день, готова сорваться в новую жизнь, ан нет, не попускает Бог поспешности.
Может быть, завтра?
Завтра придет Людмила-чайка и скажет:
– Поехали, покажу тебе твой новый дом.
ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ ФЕВРАЛЯ
Игорь мне сказал, что они завтра берут билет на вторник, мол, встречай в воскресенье.
– Берёте или уже взяли?
– Берём. Завтра. В воскресенье встречай. Только на что же вы там жить-то будете! – вскричал он гневно, совсем как папа.
– На что-нибудь да поживем, – ответила я небрежно, совсем как старшая сестра, – Ты лучше скажи, почему в воскресенье? До Москвы сутки и от Москвы сутки.
– Полтора и полтора, – строго сказал брат.
– Ну, хорошо, – сказала я, – это ты же у нас математик, а мне точно нужно знать номер поезда, номер вагона и так далее. Я перезвоню в воскресенье. Да этому родственнику в Москве вы хоть дозвонились?
– Дозвонимся еще, когда билет будет.
– Хорошо, я позвоню завтра.
– Задолбала ты уже своими звонками!
Вот у них там голова идет кругом! Как будто у меня не идет!
У меня не идет.
Я хладнокровно думаю, что следующее воскресенье – Восьмое марта – женский день. А Натаха всё-таки едет, едет, едет!
А этот Куприн – и чего пани Нона нашла в нем?! – я нашла:
«…Наш сложный труд смешон и жалок ему, так мудро, терпеливо и просто оплодотворяющему жестокое лоно природы. Да. В страшный день ответа что мы скажем этому ребенку и зверю, мудрецу и животному, этому многомиллионному великану? Ничего. Скажем с тоской “я всё пела”. И он ответит нам с коварной мужицкой улыбкой “Так поди и попляши”».
Если бы Бунин не добавил следующих слов, я бы его бросила. Но он добавил:
«…Только один Бог знает судьбы русского народа. Ну что же, если нужно будет, попляшем».
ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЕ ФЕВРАЛЯ
Иногда я иду ва-банк, и мне это помогает.
Чем не первая фраза для начала романа?
Тёма, правда, с самого утра предложил другое:
– Сезон ещё только начинается, а я уже так устал, – чем не первая фраза для твоего романа?
Но мой роман так не может начинаться.
Я вовсе не устала, я иду ва-банк.
Например. Я вчера-таки купила куртку в секонд-хенде, темно-синюю, и всего за четыреста крон. Мне на станек лучше за пятнадцать долларов, чем за сто пятьдесят, лишь бы было удобно и выглядело чисто (прошу заметить, идет девяносто восьмой год, мои взгляды с тех пор радикально поменялись, особенно, что касается одежды). К тому же и эти пятнадцать долларов пришлось брать у Веры из кассы. Сказала Вере «завтра, даст Бог, отдам». И сегодня продала пятнадцать оригиналов. В течение дня семь, и в конце дня молодой чех прибежал, ткнул на акварели «мне таких восемь, в офис», быстро выбрал, особенно не торговался, быстро заплатил семь тысяч крон и убежал. Зовут Радек. Я специально спросила, чтоб узнать, кто мне такую радость доставил. Я побывала как в лете. И я почувствовала, что начинается сезон. А, может быть, все эти «февраль, достать чернил и плакать», существуют только для России.
С чувством выполненного долга я вечером взяла у пани Ноны очередной том Куприна. Чем ближе к началу, тем больше он мне импонирует. Я даже начинаю думать, что он ничем не хуже Фейхтвангера. И что под ним земли много, да и небес без края, а Фейхтвангер только