А, может быть, главное все-таки то, что сегодня объявилась Людмила-чайка и сказала, что она стопроцентно переезжает восьмого марта на новую квартиру, но, поскольку она до восьмого марта заплатила эту, то я туда могу въехать девятого.
– Но у меня дочь приезжает восьмого!
– Неужели негде переночевать одну ночь?
– Есть, но хотелось бы привести её с вокзала домой.
– Так я скажу хозяйке, что переезжаем восьмого?
– Лучше седьмого.
– С тебя шампанское!
– Лучше два.
А ведь ещё утром у меня волосы вставали дыбом, когда я представляла себе, что скажу Наташе на вокзале.
Конечно, что-нибудь бы нашлось. Та же Вера Гусарова потерпела бы нас дня три-четыре. С её гостеприимством-то. Тот же Тёма сказал, что на крайний случай пустил бы нас в свою двухкомнатную на Моджанах, а сам бы пожил у Куколева и вообще, съездил бы в Россию.
Короче, ещё утром я была последним человеком, а сейчас себя чувствую первой. Меня все любят и балуют. Неужели я увижу Владика через неделю?! Надо наказать маме, чтоб она сшила Наташе мешочек, как мне, для документов и денег, надо предупредить, чтоб в поезде Наташа ни с кем не знакомилась, надо, чтоб она выглядывала меня прямо из окна вагона.
ТРЕТЬЕ МАРТА
Казалось бы, начался март, мой месяц, а я как вчера продала всего две работы, так и сегодня одну. Половина двенадцатого ночи, Наташа уже семь часов, как едет в поезде, у них там половина четвертого ночи, самый сон, Владик, кончно же, сопит, колеса постукивают, Натаха свернулась возле него калачиком. А я не сплю как человек взбудораженный.
Наконец-то я сегодня увидела, где мы будем жить. На Вышеграде! Пятнадцать минут до Гавелака пешком, а если на метро, то пять. Пусть в однокомнатной, но, говоря по-русски, полнометражной квартире. Замечательные потолки! Замечательный пол, паркетный. Замечательное окно, почти такое же, как у Лехи в кухне, замечательная комната, только бедноватая. Одна кровать, другой матрац на полу, шкаф, две полки, стол, правда, большой, обеденный. И телевизор. Да, Боже мой, туда поставить диван, который мне обещала пани Нона, выкинуть этот матрац, постелить ковер на полу, и красота.
Вот только первый этаж. Зато глубокая настоящая чугунная ванна, а не «сперховый коут 27». Вот только в кухне нет раковины и посуда моется в той же самой чугунной ванной, зато это отдельная кухня, а не «кухонский коут 28». Это скорее не кухня, а прихожая, просто она так просторна, что там стоит и холодильник, и кухонный стол, а на нём электрическая плита на две конфорки. Если у меня до сих пор не было своего холодильника в Праге, ни своей плиты, разве может меня остановить отсутствие своей раковины, не говоря уж о своей посудомоечной машине.
Я водрузила туда две своих сумки с вещами, которые в ближайшие дни не понадобятся. Просто застолбила место и всё. Пусть Людмила-чайка потерпит, места много не занимают. Зато Наташу я буду встречать с одним рюкзачком, полным сластей для Владика. Добрых вам снов, мои перелетные дети. Как нельзя кстати теперь мне Бунин, теперь-то я уже понимаю, что находит в нем пани Нона:
«…Что значит для него ваш румб в сорок градусов, если он с молоком матери всосал убеждение, что чужой земли на свете не бывает, а что вся земля божья?!»
ВОСЬМОЕ МАРТА
Дети спят около меня, на диване, который-таки, презентовала мне пани Нона.
А я плачу горючими слезами. И чтоб слезы, не дай Бог, не накапали Владику на ручку, – сижу в ванной, на чугунном боке, и смотрю на струю воды, которая заглушает мои рыдания. Сейчас психологи очень любят рассуждать про воду. А мне мама, сколько себя помню, внушала «Вода смывает всё. И плохое, и хорошее», пусть, пусть и хорошее, лишь бы плохое. Сегодня, когда я встречала детей на вокзале, уже было темно, стыло и постыло. Как будто погода знала, что меня ожидает.
Сначала я лихорадочно искала шестнадцатый вагон. Что-то никто не мог объяснить мне порядок счета – с головы поезда или наоборот. Да ещё какие-то расплюевские тени маячили то тут, то там. Я увидела детей, когда уже все своих родственников разобрали. Они стояли одинешеньки на ветру. Да ещё какой-то сырой снег падал им в лица. Я с криком рванула к ним, обняла Наталью, бросилась к Владику и была шокирована её отчаянным «Мама! Осторожно!»
У Владика был заплывший глаз и подбородок, рассеченный надвое.
– У дяди Володи собака, – завыла дочь, – Такая большая, я таких ещё никогда не видела… А эта собака никогда ещё не видела детей…Она набросилась на Владика, уже когда мы выходили из дому на поезд. Я ей с самого начала понравилась, и она бросилась защищать меня, когда Владик обнял меня за ногу, он так часто делае-еет, она подумала, что он на меня напа-аал…
Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ ТОЧНО, КАКОЕ СЕГОДНЯ ЧИСЛО МАЯ
Но знаю точно, что четверг, что я приехала в понедельник одиннадцатого мая, а значит, нетрудно вычислить, какое сегодня число, факт тот, что как только восьмого марта ко мне приехала моя дочь и её полуторагодовалый сын, я перестала быть писателем. Я стала лошадью.
Причем, добро бы ещё цирковой лошадью.
Самой что ни на есть подъяремной, если таковые бывают. Или подъяремными бывают только ослицы? Ну, уж точно не коровы. Как бы там ни было, я опять «дома», на Вышеграде, мы все- таки живем здесь, ура, и даже живем с Францисем.
Владик спит, у него всё практически зажило, будет только маленький шрамик под подбородком, но какого же мужчину не украшали шрамы, я стираю францисову рубаху, Наталья отпросилась погулять. Францис тоже отпросился. Он сказал, что ему нужно «поработать» на Гавелаке, в общем, из этого вступления видно, что речь пойдет о лошади.
Я приехала в понедельник одиннадцатого мая, спрашивается, откуда?!
Отвечается: я приехала из России. Из России, куда две недели назад подписалась гнать автомобиль за вознаграждение в тысячу пятьсот долларов, из которых авансом получила шестьсот, расплатилась с пани Ноной, семь тысяч крон отдала за квартиру, за май, сто долларов оставила Наташе на проживание, и сто взяла с собой в дорогу. Потому что путь от Праги до Екатеринбурга на автомобиле ниссан-альмера, 1998 года выпуска, с саратовскими хлопцами, это что-то…
До Саратова мы ехали втроем: Алексей, хозяин машины, я и водитель