Зато в Саратове у нас была ночь привала, в Алёшином доме, где жена его ждала с пирогами, а вечером хозяин позволил мне посетить местную сауну, и даже заплатил за неё. Утром мы сели в автомобиль, переделали какие-то мелкие Алешины дела и в двенадцать пополудни двинулись на восток, и двигались, не останавливаясь, восемнадцать часов, через Татарстан, Башкортостан, Уральский хребет уже ночью, когда падал снег, и перед глазами периодически ничего не стояло, кроме розы ветров. Было так жутко и вместе с тем так упоительно лететь на узком серпантине по краю пропасти, что я в голос запела Есенина:
Я по-прежнему такой же нежный,
И мечтаю только лишь о том,
Чтоб скорее от тоски мятежной
Воротиться в низенький наш дом…
– Перепиши слова, – наконец, остановился Алеша. Это было под самым Челябинском, под утро. Кругом стоял кромешный туман. Я была за четыре тысячи километров от места, где меня попросили об этом в первый раз. Дежавю.
Вот о чем я пишу, когда нужно писать о Францисе?!
Францис приехал в четверг, когда я должна была вернуться, а я приехала в понедельник, значит, он тут три дня жил у Веры Гусаровой и ждал меня, а дочь сначала выслушала отчёт о моей поездке, и только потом сказала:
– Францис приехал, ты в курсе?
Конечно, может быть, эту поездку и вспоминать не стоит (хотя, Леха, если ты жив, отзовись), а лучше сразу о Францисе, но все-таки я побывала дома. Я увидела маму, брата, Решетова, Кацева и Кротова, а главное, я увидела папу, и мне показалось, что он выглядит молодцом, хотя мама меня сразу взвинтила, сказав с порога, что он «всех нас тут напугал»…
– Не дождетесь, – усмехнулся папа, – Вот ты, например, без меня и дня не проживешь, Ирка.
– Не проживу, – согласилась я, – А все-таки и ты согласись, что через месяц на твоем пороге я не появилась. И даже перетащила в Прагу дочь.
– Перетащить невелика важность, – парировал отец, – Как ты её содержать намерена – вот вопрос. Да ещё с маленьким ребенком.
– Как-нибудь, – сказала я, – Ведь у меня же есть ты!
– Сама осталась без мужика, и дочь туда же толкаешь. Если бы ты не вмешивалась, может быть, они бы и помирились с Сашей.
– Да видела я этого Сашу…
Я действительно видела Сашу, своего зятя, можно сказать, против своей воли, и его родителей – Луизу и Владимира – по воле собственной, и предпочла последнюю ночь в Екатеринбурге, уже с гонораром за проделанную работу, провести у них. Луиза, укатав меня татарской кухней, выразилась в своем стиле, мол, чтобы не происходило между детьми, внука меня не лишайте.
И ещё в Москве – смех и грех – я увидела Шульца, Гошу, Мишу и Ольгу Дмитриевну, и Гошину подружку, и новую Шульцеву жену, у которой две дочки – Наташа и Ира. Наташа и Ира! Факт, он какой-то вольтанутый. Уже на перроне, после целого дня возлияний и поглощения шашлыков, сказал:
– Я очень горжусь тобой, Ира.
На что я, уже пьяненькая, паскудно рассмеялась:
– Я всё это и сделала для того только, чтоб ты мной гордился, Шульц.
Я еле ноги унесла из этой России. Как только я увидела чешского таможенника в купе, я закричала:
– Ура! Я дома!
На что мои проводники – двое на одну пассажирку – хором ахнули:
– Как Вам не стыдно! Вы же русская гражданка!
– Русская, русская, – успокоила я их, – Вот только дом мой нынче в Праге.
Как так получилось, что дом мой нынче в Праге?!
И разве можно домом называть арендуемую за семь тысяч крон чужую гарсонку на Вышеграде? С диваном, подаренным пани Ноной, с двумя комплектами постельного белья, купленными вчера Францисом, с убогой кастрюлькой и тремя щербатыми тарелками, оставленными мне Людмилой-чайкой?!
А вот проснись-ка майским утром, дорогой мой читатель, под пение птиц в центре мегаполиса, выгляни во двор, весь в цветущей сирени, пройдись по широкой, свежевымытой эстакаде до ближайшего метро с сияющими, как зеркала, чистыми стеклами, посмотри на лица нарядных людей, разговаривающих на всех языках мира, промчись по мосту, с которого открывается бесконечно прекрасный вид на старый город, этому городу тысяча лет, ты когда-нибудь видел в России город, которому тысяча лет?! А главное – покой, такой покой на сердце, что я не осуждаю чехов за их коронную фразу «нех мне на покои 29». Попробовала бы я кому-то в Екатеринбурге сказать такое. Всего лишь навсего – оставь меня в покое!
Не удержу такого штиля, пореву.
Тем более что пора прополоскать рубашку.
ПРОДОЛЖАЮ ЧЕРЕЗ ЧАС
Как так получилось, что в эту – четвертую нашу встречу – Францис думает, что он сам – Господь Бог?!
Два дня подряд, последних дня, он меня пугает и раздражает своими наездами. Он наезжает конкретно. Это даже Алёше, новому русскому, не снилось, как можно наезжать, хотя Алёша и вымотал мне всю душу, пока мы были вдвоем. Что за судьба?!
Во-первых, я была зла на него, потому что он обещал мне двести долларов в месяц, чтоб я снимала квартиру на Вышеграде, и я на них рассчитывала, когда её снимала.
Во-вторых, я выпуталась из ситуации сама и впредь собираюсь рассчитывать только на себя.
В-третьих, вернувшись из России, я провела полдня с Наташей и Владиком, прежде чем позвонить Вере, да. Но на что он рассчитывал?! Что я прямо с вокзала понесусь бросаться ему на шею?! Мог бы и сам меня встретить, если уж так соскучился.
Наконец, мы собрались и поехали к Вере вечером, там ждала нас знаменитая окрошка. Ну, и Францис. Он натурально «воображал» перед Верой. Он даже цветы купил ей, а не мне. А она нас оставила на ночь. Конечно, в трехкомнатной квартире вольготнее, нежели в полуторке. Однако, если Францис не собирается мне помогать, то я и за полуторку на следующий месяц не знаю, как заплачу.
От Веры мы поехали на следующий день к Асхату. День рождения. Там тоже трехкомнатная квартира. Правильно, художники живут семьями, и уже не первый год, блин. Я не собираюсь ни с