– Не будьте так смутна 8, Ирино!
Говорите после этого, что не понимаете чешский. Пани Паноушкова не только снисходила до наших вечерних посиделок в кругу наиболее маститых авторов, она ещё в дни презентаций, которые устраивались в огромном центральном зале, позволяла нам присутствовать и объедать спонсоров. И когда, через полгода, нам все-таки пришлось уезжать из Чехии, подарила мне свою роскошную лисью доху на прощание, и плакала при расставании. Эта доха согревала меня все три года в зловещем городе Екатеринбурге. Три года!
Ровно тот срок, на который нам запретили въезд в Чехию за нарушение паспортного режима. (пока мы там жили, страна из Чехословакии стала двумя странами – Чехией и Словакией, надо же). Однажды пришли в дом трое людей в штатском, предъявили свои документы и потребовали наши. Не знаю, кто тогда сдал нас, кому показалось, что мы слишком празднично живем, подозреваю одного человека, но никогда в жизни ему об этом не скажу.
Главное – мне было о чем мечтать, было куда возвращаться.
ОДИССЕЯ. ИЗГНАНИЕ
То, что Шульц меня бросил сразу же, как мы вернулись в Россию, это и ежу понятно. Если вдруг не понятно, то в «Солнце осени» я подробно описала данный трагический момент. И ещё полгода лежала в Лехиной кухне колодой. Потом все-таки приехала мама и всучила мне мою тринадцатилетнюю дочь.
Она сказала, что вся моя тоска оттого и не проходит, что мне не о ком заботиться. Возможно, она была права.
Мы с Наташей прожили ещё две недели у Лехи, но туда наезжали «врачи-убийцы 9», и мне пришлось, предварительно дозвонившись до Лехи, сдать ключи соседке. Собрав все свои вещички в одну большую сумку и маленький рюкзак, мы с дочерью отправились на Елизавет, домой.
В квартире, после возвращения из Праги, я была всего пару раз, да и то один из них едва не закончился убийством, но это отдельная история, и сейчас вспоминать я её не хочу.
Я просто хочу сказать, что Елизавет, куда я обменяла квартиру после смерти мужа, являлся «поселком городского типа», не так давно присоединенным к Екатеринбургу, и ставшим частью Чкаловского района. Там жили одни бандиты.
Ну, положим, когда мы туда переехали – это был 1986 год – они ещё бандитами не назывались, просто уголовниками. В каждой квартире нашего пятиэтажного дома из красного кирпича, да и не только нашего, любого, на этом «пятачке», кто-нибудь уже отсидел, или сидит, или будет сидеть, там почему-то по-другому не получалось.
Ещё когда мы только въехали, ко мне, между двумя «ходками», приставал Эдичка, так его называла мать, изможденная, испитая баба. Эдичка утверждал, что если я с ним буду жить, никто на Елизавете меня и пальцем не тронет, напротив, все будут с меня пылинки сдувать.
– Меня и так никто пальцем не тронет, – самоуверенно заявляла я.
Я тогда ещё работала в журнале «Уральский следопыт 10», у меня был свой рабочий кабинет, свой рабочий стол, свои авторы, в числе которых было множество графоманов – ветеранов Великой Отечественной войны, я с ними вела бесконечные тяжбы за каждую опубликованную строчку, я только что овдовела, мне было двадцать шесть лет, в общем, я решила никого и ничего не бояться, и говорить отныне только правду.
Меня тогда действительно никто и пальцем не тронул, но произошла удивительная вещь: у меня сломался каблук на раздолбанных сапогах прямо в пролете у почтовых ящиков. Как раз возвращался откуда-то Эдичка. Он сказал, что может приладить каблук на место за две минуты, мол, на зоне он и не такому научился. Как я не упиралась, он затащил меня в квартиру на втором этаже, где его поджидала утомленная мама. Я вам клянусь, читатели всего света, мама взяла белоснежный рушник, и положила мой сапог на него, и в таком виде подала сыну. Сын «приладил» мне каблук за две минуты. Ловкий он был и ласковый. Но, погуляв на Новый год с какой-то из соседок, нанес ей восемнадцать ножевых ран, и загремел в тюрьму по третьему разу.
В общем, местечко было ещё то, а Наташе шел четырнадцатый год.
Конечно, шмотки, особенно зимние, у нас все были из Праги, и их было предостаточно, что являлось серьезным подспорьем на грядущую зиму, но «летнего» чемодана я так от Шульца и не дождалась, хотя звонила ему трижды.
Пришлось продать пару свитеров соседке с первого этажа, (она была новенькая, тоже всем чужая, и мы на этой почве подружились), и накупить каких-то маек-шортов и трусов-носков.
Но на работу всё равно пришлось устраиваться.
Сначала я, разумеется, пошла в «Следопыт». Станислав Мешавкин вышел на пенсию. Юрия Липатникова убили. Юрий Борисихин подвизался на ниве общественной деятельности, он возглавлял Уральскую Ассоциацию клубов ЮНЕСКО. Из мастодонтов оставалась одна Нина Широкова, она и накормила меня своим супчиком из молодой крапивы. Всё у них умирает, журнал выходит нерегулярно со смехотворным тиражом, сотрудники сидят без зарплаты.
Тогда я пошла к Никитину. В бывший Горком ВЛКСМ, где до отъезда в Прагу работала главным редактором журнала «Голос» при хозрасчетном издательском предприятии. Бедный рассадник коммунистических кадров! Раньше там была просто мраморная лестница, ведущая во второй этаж, и дверь, за которой открывался просторнейший холл, у самой двери которого стоял один стол и сидел один дежурный. Сейчас холл перегородили, а в глазок бронированной двери на меня уставился чей-то глаз.
То, что перегородили, перегородили ещё раз. Получился такой узенький коридорчик, а за стеклом и за решеткой на стекле, сидели три или даже четыре бритых молодца. И, ей Богу, один из них держал руки на автомате.
Невероятно. Они три или даже четыре раза переспросили мою фамилию! Они не хотели впускать меня без пропуска!
Они уступили только тогда, когда Никитин сам вышел встретить меня. Мне помнится, ему даже пришлось поцеловать меня.
Никитин был там уже самым главным. Раньше бы это называлось – первым секретарем Горкома ВЛКСМ, как это называлось сейчас – мне было глубоко плевать.
– Неужели ты хочешь вернуться на работу? – испугался Александр.
– Я, кажется, ещё и не уволена, – засмеялась я.
– Тебя не было целых два года, Ирина! Здесь всё кардинально поменялось!
– Я видела, – кивнула я на дверь. Перед кабинетом первого коридор тоже перегородили, и