Она подала нам кофе.
Пока она суетилась с тарелочками печенья, я разглядывала новенький, глянцевый номер своего детища. «Шеф-редактор – Александр Никитин» там было обозначено на титульном листе. «Выпускающий редактор – К…», Боже мой, она заведовала у меня отделом писем! Она всю жизнь проработала на заводском радио, и, кроме «по вашим заявкам, дорогие слушатели», ничего не умела! Изнахратили журнал, как бы сказал мой папа.
– Да-а, Саша, – сказала я, – Нет в мире тебе равных! На ТАКУЮ работу я вернуться не могу, не переживай. Вот, пока есть досуг, хочу написать роман. Выдай мне аванс.
– Сколько? – спросил Никитин.
– Каких-нибудь пару тысяч, – нагло ответила я. Два года назад это была моя четырехмесячная зарплата. Но ведь «здесь всё кардинально поменялось», и если я не представляла себе, насколько, то, что такое «отступные» знала прекрасно. Да и на роман у меня бы больше четырех месяцев не ушло.
– Хорошо, – повеселел он, и кроме денег, вытащенных из сейфа, достал из бара бутылку коньяка и плеснул напиток по двум хрустальным рюмкам, какое убожество, эти наши комсомольские боссы! – Только ты уж, будь добра, покажи мне рукопись первому.
– Ещё бы, – ответила я, – Ты же у нас нынче первый, и не важно, кто.
С двумя тысячами мне стало гораздо веселее. Я тут же пятьсот рублей потратила в самой модной продуктовой лавке на Вайнера. Там было все, как в Праге. И цены примерно такие же. Вечером мы с Натальей устроили праздник живота.
А утром я потащилась к Борисихину. Юрию Сергеевичу.
К человеку, который фактически выдернул меня из «Следопыта», пообещав золотые горы! К человеку, который не раз и не два повторял мне «Для того, чтобы писать хорошо, мы должны каждый день глотать шпаги, Ирина!», к человеку, который меня обманул, посадив на зарплату в двести рублей, причем, я сначала должна была добыть эти деньги, в десять раз больше денег, а он мне потом выплачивал «десятину». ещё шутил «церковную». Я теперь так же с дочерью шучу. Но она-то у меня не работает! Она дома сидит и двоих детей воспитывает.
Хотя, по большому счету, это всё одно и то же: преподавать в «Школе общения» у Борисихина в кооперативе, обучая людей с высшим техническим образованием умению общаться с другими людьми по Дейлу Карнеги, или воспитывать детей. Никакой разницы.
– О-ооо! – сказал Юрий Сергеевич, встретив меня на пороге железного модуля, приделанному к Партийному архиву Свердловской области. Как выяснилось позже, под его эгидой он там и подвизался с тремя помощницами и одним помощником, – О-о, какие люди! Ты как сорока на хвосте, всегда приносишь самые свежие новости!
После горячих объятий и восклицаний «В тебе появился европейский лоск!», уже выслушав мою горестную повесть о Шульце, Юрий Борисихин начал накручивать завиток поседевших кудрей над ухом. Он всегда так делал в минуту величайшей задумчивости.
– Какую же должность мы тебе придумаем?! – наконец, сказал он.
Прошу заметить, шёл девяносто четвертый год прошлого столетия.
Все хватали последние нерасхватанные куски перестройки. Никто ни с кем уже не хотел делиться.
На обед он меня повел в ресторан. Тем же вечером мы отправились в сауну. Юрий Сергеевич был рад мне. Ничего не изменилось. Только сауна стала приватней. В каком-то бывшем детском саду целый комплекс развлечений для новых русских. Там, обхаживая меня веничком по плотно сжатым ягодицам, Борисихин постановил:
– Будешь ты у нас пресс-секретарем УА ЮНЕСКО. Звучит?!
– Звучит, – согласилась я.
Пресс-секретаря тогда в нашей стране ещё ни у кого не было. Даже у Ельцина.
И понеслось. Подготовка к Всемирной Конференции по культуре Урала. Бесконечные накручивания завитков поседевших кудрей. Дурацкие тексты, которые я для него писала. ещё более дурацкая правка, которую он себе позволял. Хотя нет. Справедливости ради стоит отметить, что Борисихин только украшал мои творения. И даже придавал им смысл. Он всегда умел звать меня за горизонт.
Стоп. Полгода назад приснился. Будто я на Мустеке 11, в метро, уже выезжаю наверх. А он стоит десятью ступенями ниже. И меня увидел, а я убежала. Десятью ступенями выше. В общем, обратилась в бегство, и слышу спиной «Ирина!», и бегу быстрей. И при этом думаю – вот что ему от меня надо?! Неужели «долгодобый побыт 12» в Чехии?! Простите. «Долгодобый побыт» – это то, что мы имели из года в год с продлением по полтора месяца, беганьями по ужадам, платежками за то за се, за каждую бумажку, пока, слава Богу, не вступили в Европейский Союз. Тут мы все стали «резидентами», мой папа чуть третий инфаркт не схватил, но это я забегаю вперед, а в сущности, что плохого мне сделал Юрий Сергеевич?! Денег всегда «жилил» платить?! Так он объяснялся «Ирина, у меня шестеро детей, не заставляй меня платить за седьмого». Ресторан хоть каждый день, сауна раз в неделю – это, пожалуйста. А вот добавить хотя бы тридцатку к тем тремстам, которые он мне положил, ни в какую. Он хотел, чтобы я ела из его рук. Я и ела. Только вот Наташа частенько оставалась голодной.
Бывало, что домой я возвращалась в десятом часу вечера, а её всё не было дома, хотя я и наказала ей строго-настрого быть дома в девять. Мы даже написали режим дня, в котором был пункт «Возвращаться домой не позднее девяти, как штык». Причем, я диктовала этот пункт в возбуждении и продиктовала «как шты-ык!», она так и написала «Возвращаться домой не позднее девяти, как шты-ык». За полтора года обучения на чешском языке, она навсегда утратила русский письменный.
А однажды она явилась в одиннадцатом часу пьяная.
Просто пьяная в стельку.
Тринадцатилетняя девочка, которой только через месяц должно было исполниться четырнадцать!
Юрий Сергеевич мне рассказал по этому поводу притчу о том, как он напился пьяным в двенадцать лет, и его мама, простая крестьянская женщина, всю жизнь угробившая только на него, единственного, загнала его валенком под железную кровать с панцирной сеткой (у моей бабы, божьего одуванчика, тоже была такая же) и прорычала «Будешь сидеть там, пока я не позволю тебе выйти», и продержала его там три дня.
Когда я после университета пришла в «Уральский следопыт» Борисихин не пил ни капли спиртного.
Мало того, ни капли спиртного не пил и Юрий Липатников.
Самое смешное, что они не