Но в этот раз что-то внутри сказало ему всё же выяснить причину такого её настроения.
— Лина, — позвал он тихо, отрываясь от отчета по фармацевтическому дивизиону. — Подойди ко мне.
Варгас обернулась. И в ее глазах он увидел не привычную ему смесь обожания, любви и нежности. Он увидел страх: чистый, детский, беззащитный… И что-то еще, светящееся из-под этого страха, как солнце из-за грозовой тучи.
— Пабло… — ее голос дрогнул. Она сделала шаг, потом еще один, двигаясь по белоснежному ковру так осторожно, словно боялась его испачкать. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он отложил «Компас», погасив экран. Одним движением встал с дивана и приобнял любовницу. Поцеловал её в лоб и посмотрел ей в глаза.
— Говори. Что бы это ни было, — его голос был спокоен, но внутри что-то сжалось. Мысли о новых угрозах, о каком-нибудь провале, о неизвестных проблемах. — Со мной все в порядке? С тобой?
— Со мной… — она взяла его руки в свои. Ее пальцы были холодными. — Со мной все более чем в порядке. Или… я не знаю.
Она сделала паузу, а затем, глубоко вздохнув, словно собиралась прыгать с вышки в воду, выпалила:
— Я беременна, Пабло.
Слова повисли в стерильно-чистом воздухе пентхауса, разбивая тишину громче любого выстрела. Пабло замер. Он не дышал. Мозг, обычно работавший с бешеной скоростью, анализируя сотни переменных, выдавая решения, строя многоходовки, вдруг опустел. Осталась только белая, звенящая пустота, в которой эхом отдавались эти два слова.
Затем пустота наполнилась. Не мыслями. Чувствами. Валом, цунами, взрывом сверхновой. Что-то горячее и огромное подкатило к горлу, сдавило виски. Он видел, как губы Лины дрожат, как в ее глазах стоит слеза, готовая упасть. Она боялась его реакции. Боялась, что это не вовремя. Боялась, что он… что? Отвергнет? Рассердится?
Из этой каши эмоций вырвался звук. Нечленораздельный, хриплый. Потом еще один. Пабло Эскобар, повелитель тонн кокаина, архитектор геополитического хаоса, человек с тремя (четырьмя?) жизнями в памяти, опустил голову и засмеялся. Тихим, срывающимся, абсолютно искренним смехом облегчения и невероятного, ослепительного счастья.
— Лина… — он выдохнул, и его голос сорвался. Он высвободил свои руки из ее ледяной хватки, но лишь для того, чтобы взять ее лицо в ладони. Его большие, сильные, привыкшие держать оружие или подписывать смертные приговоры руки, теперь дрожали, с нежностью прикасаясь к ее щекам. — Лина, моя девочка. Моя храбрая, прекрасная девочка.
Слезы, наконец, покатились по ее лицу, но это были слезы счастья. Она закивала, смеясь и плача одновременно.
— Ты… ты рад? — прошептала она, словно ребенок, ищущий подтверждения чуду.
— Рад? — он повторил, и его смех стал громче, заполнив пространство. Он притянул ее к себе, обнял, погрузив лицо в ее волосы, вдыхая знакомый запах ее шампуня и что-то едва уловимое, живое… мята?
— Лина, я… Я тебя люблю. Люблю, правда. И люблю нашего малыша, хотя он, наверное, ещё совсем крошечный…
В этот раз Эскобар признавался в любви совершенно искренне — совсем не так, как на яхте. В этот раз внутри что-то щелкнуло, разжигая настоящий огненный шторм чувств и эмоций.
Он наклонился, чтобы снова видеть ее лицо, и аккуратно сметая пальцами её слезы.
— Ребенок. Наш ребенок, — Пабло улыбался, говоря это с нежностью. — Когда?
— Врач говорит, в конце ноября — начале декабря. Я сделала тест, потом анализ… Я боялась тебе говорить, пока не была уверена на все сто.
— Умница, — он прошептал, целуя ее в лоб, в веки, в щеки. — Моя умница. Все сделала правильно.
Потом взгляд Эскобара изменился, став внимательным, изучающим, беспокойным… Это какой его ребенок — если считать все жизни? Седьмой? А нервничает он почему-то как в первый раз…
— Как ты себя чувствуешь? Утром тошнит? Голова не кружится? Нужно немедленно нанять лучшего врача. Нет, не одного. Целую группу. Диетолога. Все, что нужно. Этот пентхаус… — он оглянулся на их футуристичную обитель, — здесь красиво, но нужно что-то уютнее. Больше воздуха, сад. Ты переезжаешь в Napolese и это не обсуждается. Ты и малыш будете там в полной безопасности.
Малыш…«Он или она». Сердце екнуло от нежности. Он, потерявший Марию, потерявший возможность быть просто отцом для своих прежних детей в этой жизни, получал второй шанс. Чистый. Совместный с женщиной, которую он, как вдруг с непреложной ясностью осознал, любил не как трофей или союзника, а просто любил.
— Пабло, я тебя тоже люблю… так люблю… Иногда мне кажется, что всё это безумие. Но, наверное, не нужно сразу все менять, — улыбнулась Лина, уже успокоенная, сияющая. Она положила руку на еще плоский живот в жесте, который был древнее любой биотех-мебели. — В конце концов, я не уверена, как меня примут…
— Ты — моя. И все прекрасно тебя примут, — в голосе Эскобара прорезалась сталь, намекающая, что именно ждёт тех, кто будет чем-то недоволен. — Есть только одна просьба. Насчет имени.
— ? — Варгас подняла бровь.
— Если это будет девочка, то я хочу, чтобы мы назвали её Мануэлой.
Дочь, которой он лишился в новой жизни. Та, которую он оставил там, и которую никогда больше не увидит. В той жизни он делал для своей малышки всё… И хотя, наверное, неправильно проецировать свою любовь вот так на совсем другого ребёнка — но Пабло ничего не мог с собою поделать. И уже заранее понимал, что сделает для своих детей всё и даже больше.
— Красивое имя… — Лина несмело улыбнулась. — Я не возражаю.
Они опустились на диван и обнялись, глядя на последние отблески заката. Рука Пабло лежала поверх ее руки, на ее животе. Он думал о будущем. О дочери или сыне, которые увидят Колумбию, которую он создаст. О сыне от Марии — Хуан уже превращался в смышлёного мальчишку, подвижного и веселого.
Эскобар повернулся к Варгас и поцеловал. Долго, нежно, без привычной страсти, а с обещанием, с благодарностью, с бесконечной нежностью.
Когда они разъединились, в пентхаусе окончательно стемнело. Город внизу зажег свои огни, мерцающую россыпь, над которой возвышалась «Игла». Но теперь эта башня была для него не просто символом власти. Она была колыбелью. Началом новой, самой важной миссии. Он держал в объятиях свое будущее, и оно было теплым, живым и бесконечно дорогим.
* * *
Кабинет Леонида Михайловича Романова, чрезвычайного и полномочного посла СССР в Колумбии выглядел тяжеловесно: тяжелый стол из темного дерева, кожаный диван и кресла, на отделанных деревянными панелями стенах несколько портретов, включая портрет нынешнего Генсека — Андропова. В углу расположилась кофейная зона, с парой кресел и столиком, где, собственно, и устроились посол с его