Леша стоял, уставившись в темноту. Он не ответил сразу. Медленно, почти церемонно, докурил свою «Звёздочку» до самого конца, швырнул бычок в банку. Потом глубоко, со свистом, вдохнул ледяной воздух. Его плечи, до этого сведённые в один сплошной мышечный панцирь, чуть расслабились. Опустились.
— Понял, — сказал он. И это было уже не «отстань» и не «закрой тему». Это было: «Я услышал. Мне нужно это переварить. Но я услышал».
Они постояли ещё минут пять, молча. Потом Лев хлопнул его по плечу.
— Иди домой, генерал. Завтра работа. Или разведка. Решай сам.
Леша кивнул и вышел с балкона. Лев остался один, глядя на огни своего детища. В голове пронеслась мысль: «Хирургия души — та ещё дисциплина. Никаких атласов, никаких чётких методик. Только интуиция, опыт и надежда, что не повредишь то немногое, что ещё держится на честном слове. Ну что ж, генерал. Мост я тебе навёл. Переходить — тебе».
17–18 января. Складской комплекс Облстройкома № 4.
Операция, спланированная Волковым и исполненная Сашкой, была проведена с изяществом хорошей хирургической процедуры: минимальный разрез, точное воздействие на поражённый орган, быстрое восстановление.
Волков нашёл «слабое звено»: начальник отдела снабжения, Иван Семёнович Потапов (тёзка завхоза «Ковчега», что Сашка счёл мрачной иронией судьбы). У Потапова была шестнадцатилетняя дочь, Лида. Девочка с тонкими, как у ангела с фрески, чертами лица, которое с четырнадцати лет начало покрываться тяжёлой, кистозной формой акне. Местные дерматологи разводили руками, прописывая цинковые мази и успокоительные. Лида перестала выходить из дома, забилась в свою комнату, разговаривала шёпотом. Отец, крепкий, волевой хозяйственник, перед лицом этой беды чувствовал себя абсолютно беспомощным.
Сашка, через свою разветвлённую сеть «неформальных контактов» (медсёстры, санитарки, водители скорой), выяснил историю болезни. Волков, через свои каналы, подтвердил диагноз и добавил психологический портрет отца: «не пьёт, не берёт взяток, слабость — дочь».
Дальше был безупречный спектакль. Сашка «случайно» столкнулся с Потаповым в облздравотделе, разговорился о трудностях снабжения, посочувствовал. В разговоре как бы между прочем обмолвился: «У нас, знаете, в „Ковчеге“ сейчас ленинградский светила консультирует, профессор по кожным… Редчайшие случаи разбирает». Он видел, как в глазах Потапова вспыхнула и тут же погасла надежда. Человек не хотел просить. Не хотел быть обязанным.
Тогда в дело вступил Волков. Сухим, казённым тоном он позвонил Потапову на работу: «Товарищ Потапов, по линии контроля за снабжением стратегических объектов у меня к вам есть вопросы. Можете зайти сегодня?» Потапов, бледный, явился, ожидая всего чего угодно. Волков, не предлагая сесть, положил перед ним личное дело дочери из поликлиники и свежую, чистую карту «Ковчега».
— Ваша дочь серьёзно больна, товарищ Потапов. Это влияет на вашу работоспособность. Как руководитель, вы должны понимать, что больной сотрудник — это слабое звено. Мы предлагаем решение. Завтра в девять утра она будет на консультации у профессора Черногубова в нашем центре. Это не просьба. Это рекомендация для пользы дела.
Это был чистый, беспримесный шантаж. Но обёрнутый в бумагу заботы о кадрах. Потапов, стиснув зубы, согласился.
Лиду привезли. Её осмотрел не только профессор из Ленинграда, но и молодой, талантливый дерматолог «Ковчега», увлечённый как раз гормональными акне. Девочку положили в палату. Начали комплекс: местные аппликации с стрептомицином, УФ-облучение, диета, психотерапия у Сухаревой для снятия тревожности.
Через неделю, 18 января, на склад приехали Сашка и Волков. Их встречал уже не сломленный, а странно просветлённый Потапов. В его глазах не было страха. Была усталая благодарность.
— У Лиды… — он сглотнул. — Щёки стали чище. Она… улыбнулась вчера. Впервые за два года.
Он молча протянул Сашке новую ведомость. Не ту, синюю, а белую, свежую. Цемент — 85 % от запрошенного. Кирпич — 70 %. Арматура — «выделяется в первоочередном порядке, в соответствии с планом ударной комсомольской стройки». Это был не полный успех, но это был прорыв. Тот самый кирпич для фундамента.
— Я… я должен вашей клинике, — пробормотал Потапов, глядя в пол.
Волков, стоявший чуть в стороне, сухо прервал:
— Вы никому ничего не должны, товарищ Потапов. Мы — коллеги. Мы решаем свои производственные задачи. Вы — свои. Здоровье вашей дочери — это наша производственная задача. Снабжение стройматериалами — ваша. Всё в рамках плана. Всё честно.
Когда они вышли на улицу, к ждущей их «эмке», Сашка, закуривая, сказал, не глядя на Волкова:
— Жестокий способ, Пётр Сергеевич.
Волков, поправляя перчатки, пожал одним плечом.
— Эффективный. Никто не пострадал. Девочка получит лицо и, возможно, жизнь. Мы — кирпич. Он — спокойную совесть и благодарность дочери, а не страх перед следователем. — Он открыл дверцу машины. — Это, если вдуматься, Александр Михайлович, и есть та самая «социалистическая взаимовыручка», о которой так любят говорить на партсобраниях. Только без громких слов.
Сашка фыркнул, но сел в машину. Война за камень была выиграна одним сражением. Но впереди была вся кампания.
20 января, вечер. Подъезд административного корпуса ВНКЦ «Ковчег».
Леша простоял у чугунной батареи в вестибюле минут двадцать, чувствуя себя идиотом. Генерал-лейтенант, дважды Герой Советского Союза, командир, прошедший ад окружений и контрударов, — и трясётся как юнкер перед свиданием. В руке он сжимал букет. Неуклюжий, зимний. Не розы, не гладиолусы. Веточки тёмной, смолистой хвои, перевязанные грубой бечёвкой, и в центре — три алых гвоздики. Цветы были «добыты» через Сашку, у которого, как выяснилось, был «свой человек» в оранжерее при обкоме. «Для генерала-героя — всё найдём», — хмыкнул тогда Сашка, не задавая лишних вопросов.
Леша видел, как выходят сотрудники. Врачи, медсёстры, лаборанты. Смеются, спорят, торопятся домой. Обычная жизнь. К которой он всё ещё чувствовал себя пришлым.
И вот — она. Анна Семёнова вышла из лифта, одна, в тёмно-синем пальто и серой шапочке. В руках — портфель. Увидев его, она замедлила шаг, почти остановилась. На её лице промелькнула целая гамма чувств: удивление, настороженность, надежда, страх.
Леша сделал шаг навстречу. Он не улыбался. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, каким бывало перед выдвижением на исходную позицию.
— Анна Олеговна.
— Алексей Васильевич… — её голос