Он протянул ей букет. Жест был неловким, угловатым.
— Я… я вёл себя как последний… как неумный человек, — сказал он, подбирая слова, как сапёр мину. — Я предлагаю… начать заново. С прогулки. Сегодня. Если вы не против.
Он не просил прощения. Он констатировал факт и делал предложение. Чётко, по-военному.
Анна смотрела то на него, то на цветы. Хвоя и алая вспышка гвоздик на фоне серого зимнего вечера. Она медленно, будто боясь спугнуть, взяла букет. Пальцы в шерстяных перчатках коснулись его рук на долю секунды. Оба вздрогнули от этого прикосновения, но никто не отпрянул.
Она не сказала «спасибо» или «какие красивые». Она просто кивнула. Не словом, а движением головы, полным безмолвного понимания и принятия вызова: «Да».
Они вышли на улицу вместе. Не взялись за руки. Не коснулись друг друга. Они просто пошли рядом по расчищенной аллее, ведущей от корпусов к жилому городку. Молчание между ними теперь не было ледяным. Оно было хрупким, зыбким, как первый наст на снегу. Но оно было живым. В нём была возможность.
Сумерки сгущались, окрашивая снег в синеву. Два силуэта — высокий, в генеральской шинели, и стройный, в тёмном пальто — медленно удалялись, растворяясь в зимнем вечере. Они не знали, что ждёт их впереди. Но они сделали первый шаг. Отказались от войны на этом, тихом фронте.
20 января, поздний вечер. Кабинет Льва Борисова.
Рабочий день кончился давно. Тишина в кабинете была успокаивающей. На столе перед Львом лежали два отчёта.
Первый — от Сашки, краткий и деловой: «Ведомость № 1-С/45 утверждена в изменённом виде. Поставки цемента и кирпича обеспечены на 70–85 %. Арматура в приоритете. Начало завоза — с 25.01.45. Подпись: А. М. Морозов. Визы: П. С. Волков».
Вторая — от Миши Баженова, более длинная, с графиками и химическими формулами: «Предварительные результаты по опытным дозировкам ацетилсалициловой кислоты на новой модели (кролики с алиментарным атеросклерозом) неубедительны. Требуется корректировка протокола и увеличение выборки. Рекомендую продолжить исследования в прежнем направлении. Подпись: М. А. Баженов. Согласовано: С. В. Аничков».
Один успех. Одно продолжение борьбы. Кирпич и формула.
Лев откинулся в кресле, потёр переносицу. Усталость валила с ног, но в ней была привычная, почти родная тяжесть сделанного дела. Он взял трубку вертушки, покрутил диск.
— Катя? Я задержусь немного.
— Уже задержался, — её голос в трубке был тёплым, с лёгким укором. — Андрей уже спать лёг. Сказал передать, что бы про лыжи не забыл.
— Не забыл, — по губам Льва скользнула улыбка. — В воскресенье — «коньковый ход». Как шведские чемпионы.
— Ладно. Не слишком долго. Пирог на столе оставлю.
— Спасибо.
Он положил трубку, встал, подошёл к огромному окну. Ночной «Ковчег» сиял, как звёздная карта. Где-то там, в терапевтическом корпусе, спала больная с эндокардитом. В лаборатории на девятом этаже, наверняка, горел свет — Миша что-то высчитывал. А внизу, в свете фонаря у главной аллеи, он увидел две удаляющиеся фигуры. Шинель и тёмное пальто. Они шли не близко, но и не далеко друг от друга. Ровно на таком расстоянии, какое позволяло слышать слова, если кто-то решится их произнести.
На лице Льва, в морщинах у глаз, застыла лёгкая, усталая усмешка. Не торжествующая. Просто — констатирующая.
«Кирпич — добыли. Формулу — ещё нет. Одну стену — начали по кирпичику разбирать. Другую, марковскую, — только нащупали в темноте. Всё как всегда. Ни одну войну, даже самую мирную, не выигрывают за один день. Главное — чтобы хватило пороха на завтрашнюю атаку. И чтобы те, кто идёт рядом в этой кромешной тишине после боя, знали: ты их прикроешь. А они, когда придёт время, — прикроют тебя».
Он потушил свет на столе, взял шинель. Коридор «Ковчега» встретил его глухим, мощным гулом спящего здания — ровным дыханием гигантского организма. Звуком его бесконечной, титанической, мирной битвы.
Он вышел, закрыв дверь. Завтра будет новый день. Новая работа. Новая страница в чертеже их обшей «Здравницы».
Глава 5
Тихий износ
21 января, утро. Лесопарк у Волги.
Холод был не колючий, январский, а плотный, влажный, впитывающийся в шинель и вязнущий в лёгких. Лев глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух обжигает слизистую — чистый, без городской примеси дыма. Перед ним, утопая по колено в свежевыпавшем снегу, стоял Андрей. Семи с половиной лет, в стёганой куртке и в лыжной шапке-«пингвинке», из-под которой торчали волосы, упрямо не желавшие лежать. Лицо — оживлённое, с ясными, слишком серьёзными для его возраста глазами Кати и его, Льва, упрямым подбородком.
— Ну что, адмирал, — Лев хлопнул его по плечу, — готов к десанту на южный полюс? Или хотя бы до той сосны?
— Готов, — бодро ответил Андрей, но в его взгляде скользнула тень неуверенности, когда он посмотрел на длинные, скользкие «доски», привязанные к валенкам.
Лев присел на корточки, поправил крепление. Не мальчишеское, примитивное, а взрослое, жёсткое, с металлической скобой. «Пусть учится на нормальном снаряжении с самого начала. Как в хирургии — плохой инструмент калечит технику».
— Слушай сюда, — его голос приобрёл тот ровный, объясняющий тон, который он использовал на лекциях для ординаторов. — Забудь про «ходить на лыжах». Ты не идёшь, ты едешь. Смотри.
Он оттолкнулся палками, сделал несколько широких, размашистых шагов. Снег захрустел под жёстким кантом.
— Видишь? Нога не просто скользит вперёд. Она отталкивается. Внутренним ребром лыжи. Как конькобежец на льду. Вес тела переносится с одной ноги на другую. Это не магия. Это физика, Андрюха. Центр тяжести, вектор силы, сила трения. Всё в жизни, что работает правильно, — это физика и биология. Двигатель, сердце, лыжа. Понял?
Андрей кивнул, стараясь вникнуть. Лев видел, как в детской голове шевелятся шестерёнки, пытаясь соединить абстрактные «векторы» с реальным снегом под ногами.
— Теперь ты. Не бойся упасть. Падают все, главное — встать.
Первый рывок был неуклюжим. Лыжа Андрея поехала не вперёд, а вбок. Он замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и с глухим «бух» плюхнулся в сугроб. Из-под шапки выбилась прядь волос, посеребрённая инеем.
Лев не двинулся с места. Он стоял, заложив руки за спину, и ждал. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным.
— Пап… — донёсся обиженный голос из сугроба.
— Сам, — сказал Лев тихо, но так, чтобы слова долетели сквозь морозный воздух. — Самостоятельность, сынок, начинается не с того, чтобы резать аппендиксы или подписывать приказы. Она начинается с того, чтобы самому, без нянек, отряхнуть снег с коленей и понять, почему ты упал. Потому что поскользнулся? Или потому что не перенёс вес тела?
Андрей, надувшись, молча отряхнулся. Встал, отряхнул лыжи.