— Пусть так, — согласился Ольтарский. — А теперь нам необходимо уйти. До встречи!
— Спасибо за помощь, — вяло улыбнулась я на прощание, всё ещё прикованная к своему алтарю холодными невидимыми цепями нашей связи.
Мною овладела жуткая слабость, но я терпела, и когда накопители наполнились до предела, убрала руку с алтаря, на котором не осталось ни капли крови. Она впиталась в камень, а ранки запеклись с обеих сторон. Саша взял мои ладони в свои, показавшиеся обжигающе горячими, и начал согревать продрогшие пальцы.
— Тебе плохо?
— Нет. Я просто дико устала.
Саша сходил за пледами, привлёк к себе и усадил на колени, устроившись на одном из накопителей. От прикосновений к его горячей коже пальцы закололо сотнями невидимых иголочек, а от тепла я окончательно осоловела.
— Я испугался, что алтарь тебя поглотит. Никогда не видел подобного — ты сначала засветилась изнутри, а потом начала терять краски, становясь прозрачной, — он крепко обнял меня и прошептал: — Я побоялся, что ты исчезнешь.
— Я… словно была там, под водой. Там очень красиво и страшно одновременно, — я посмотрела Саше в лицо, в обеспокоенные серые глаза и сказала: — Кланы должны объединиться. Поодиночке мы не выстоим. А ещё мы не знаем, сколько таких алтарей сокрыто в глубинах моря.
Алтарь наполнил меня невероятным спокойствием. Я медленно осознавала, насколько неслучайны смерти отца и Ивана. Эти двое никогда не позволили бы Разумовским стать центром объединения других кланов, а я теперь намеревалась идти именно этим путём, потому что иного, кажется, не оставалось. Я даже на Сашу теперь смотрела несколько иначе: не только как на мужчину, который рыболовными крючками впился в мою душу, и рядом с которым я уже научилась умирать, хотя пока не научилась жить, но как на союзника. Как на того, кто не предаст. Как на свою опору в предстоящем урагане событий.
Обняв его за шею, прошептала:
— Только, пожалуйста, будь рядом.
— Даю слово, — отозвался он, крепко обнимая меня в ответ.
Он так и не успел снова надеть свой амулет, и я наслаждалась его открытостью и преданностью. Быть может, я пока не могла ответить настолько же сильными чувствами, какие испытывал он, но где-то в глубине души уже знала, что это лишь вопрос времени. Чувства подобны цветению пушицы — сначала на зелёном море травы появляются редкие белые пуховки, а потом одним утром всё болото вдруг покрывается невесомым кипенным покрывалом, и оно колышется на ветру, мелкими волнами повторяя бег облаков. И кажется, будто ты идёшь по небу, а мир перевернулся вверх ногами.
— Мне нужно поговорить с Полозовским, — решила я, прислонившись щекой к сильному плечу. — А завтра мы проведём брачный обряд.
— Спешки нет, мы можем соблюсти хотя бы несколько дней траура, — предложил Саша. — Чтобы отдать дань памяти твоему отцу.
— Чему мой отец никогда не придавал значения, так это сантиментам, поэтому мы проведём обряд завтра, но втайне. Остальным кланам сообщим об этом позже, чтобы соблюсти приличия. А сегодня мне нужно поговорить с Мириядом и попытаться разобраться в документах отца. Незадолго до смерти он сказал фразу, прочно засевшую у меня в голове. Нечто о том, что если я не знаю, какие усилия он предпринимает для возрождения клана, то это не значит, что их нет. Мне теперь хочется понять, что же конкретно он имел в виду.
— Я тоже не понимаю, что именно он имел в виду, потому что со стороны выглядело так, будто он методично топит клан, предпочитая жертвовать дочерьми, а не другими активами. Я бы продал книги. Именно поэтому закралась мысль, что ничего особо ценного в вашей библиотеке нет.
— Он просто ценил книги выше людей, — с горечью констатировала я. — Пойдём, мне нужно найти Мирияда Демьяновича.
Саша посмотрел на меня с некоторым сомнением, а потом заключил тоном, не терпящим возражений:
— Значит так, Ася. Сейчас я отношу тебя в покои, ты ложишься в постель и несколько часов отдыхаешь, а если получится — спишь. Я приношу тебе восстанавливающее силы зелье и полдник, и только после отдыха и еды ты занимаешься делами. Потому что сейчас ты слишком бледна и выглядишь не просто уставшей, а истощённой до крайности.
— Но мне необходимо поговорить с Полозовским!
— Этот разговор подождёт. Ты чуть в воздухе не растаяла буквально у меня на глазах, а теперь сидишь бледная, как утопленница. Я дал слово тебя оберегать и сейчас говорю тебе: никаких разговоров, только отдых. Если вдруг надумаешь сопротивляться, я заверну тебя в плед и буду обнимать, пока ты не сдашься. Поверь, я сильнее, так что спорить бесполезно. А с Полозовскими я могу поговорить сам.
— Не надо! Пожалуйста, не надо! — взмолилась я. — Вы можете рассориться, а я, кажется, нашла подход к Мирияду. Тебе он не доверяет, а меня может послушать.
Поколебавшись, Саша согласился:
— Хорошо. Но сначала отдохни хотя бы пару часов.
— Ладно, — неохотно сдалась я, чувствуя, как от слабости дрожат ноги. — Ты прав, я неимоверно устала.
— Ты собираешься рассказать Мирияду о подводном алтаре до того, как о нём объявят Ольтарские?
— Я собираюсь выяснить, а не знает ли он часом намного больше, чем мы сами. Если он в сговоре с ромалами, то об алтаре ему может быть известно.
Кажется, Сашу это не убедило, и на поверхность всплыла неуверенность, медленно оборачивающаяся ревностью:
— Ты постоянно говоришь о Мирияде. Между вами что-то есть?
— Нет. Мне нужен только ты, а его я опасаюсь, — честно ответила я, наблюдая, как он пристально рассматривает моё лицо, а потом кивает, успокоившись.
Он подхватил меня на руки вместе с пледом и понёс прочь из алтарной комнаты.
Саша действительно отнёс меня в покои, но не в мои, а в свои. Мотивировал это тем, что они ближе. Я не нашла сил сопротивляться, молча согласилась и почувствовала себя гостьей в собственном доме. Он уложил меня на большую кровать, ещё сохранившую едва уловимый запах его одеколона, а затем ушёл добывать еду и зелья. Как и положено мужчине-добытчику. Главное, чтобы в процессе не добыл труп какого-нибудь врага, с него станется.
Я наконец могла расслабиться — алтарь разожжён, защита периметра работает на полную катушку, хотя раньше мощности для этого не хватало.
Будущее семьи вроде бы в надёжных руках. По крайней мере, не верится, что Саша начнёт приторговывать моими сёстрами. При всей жёсткости в нём было некое основанное на его собственном понимании справедливости внутреннее