Когда я его брал, не думал об этом, мне казалось, что можно обойтись без пленки, потому что я видел, как взрослые это делают: просто смотрят и нажимают кнопку, и с каждым нажатием как будто все фиксируется.
Когда в тот день Си Сяомэй стояла у ямы с известью, я как раз проходил мимо. Она внимательно смотрела, как гашеная известь пузырится; когда куски извести касаются воды, они распадаются, как будто разжимаются кулаки. Такое я видел: из них выходит белый пар, раздается шипение, а если сунуть туда руку, в течение нескольких дней будет казаться, что она обожжена.
Си Сяомэй подозвала меня — она была очень довольной, показала волдырь размером с финик на своей щиколотке, он был очень гладким.
— У меня крапивница, это аллергическое, незаразное, — сказала она. И добавила: — Хочешь потрогать? Только не лопни его.
Я присел и осторожно провел пальцем по пузырю, так легко, что казалось, я и не дотронулся до него. Она сказала:
— Когда я сплю ночью, боюсь, что он лопнет, и связываю стопы вместе. Хочу посмотреть, как он будет расти. Через какое-то время станет размером с грецкий орех, с жидкостью внутри, и во время ходьбы она будет переливаться, как колокольчик, большой колокольчик. Я теперь только и думаю что об этом пузыре, сегодня я уже показала его семи людям, но никому не позволила дотронуться до него, боялась, что они его лопнут, а тебе можно. Я тебя ждала, мне казалось, что ты скоро придешь с этой стороны.
Я вдруг подумал о том, что при необходимости мог бы подраться за нее. Дин Цзы как-то сказал, что Си Сяомэй дала ему три фантика от ирисок, и что-то во мне сломалось.
Палец, которым я дотрагивался до ее волдыря, потяжелел.
Утром в тот день мы с Си Сяомэй стояли у ямы с известью и тихо разговаривали; весна началась с этого пузыря от крапивницы.
Летом она носила розовые босоножки; ее волосы были особенно черными; она сидела передо мной. Однажды учитель попросил меня пересказать наизусть восьмой урок — «История Ян Цзинъюя», я не выучил его — не любил перечитывать одно и то же и зубрить, так что собирался сказать, что не готов к уроку. Си Сяомэй, сидя передо мной, открыла книгу и, откинув свои черные волосы, положила ее на угол стола, и я начал громко пересказывать, краем глаза посматривая в текст.
Я не просил ее это делать, и впоследствии она никогда об этом не упоминала; наш тайный союз дал мне странное ощущение: она была наполовину моей одноклассницей, а наполовину — членом семьи.
Они жили в первом подъезде нашего дома, и я часто видел ее отца с бабушкой, дома и на улице они говорили на шанхайском диалекте, как в черно-белом кино, например в «Тысяче огней». У ее отца было несколько пар лакированных туфель, а брюки он носил не черные или синие, как у всех, а кофейного цвета. Он работал переводчиком, и однажды я увидел, как он в этих брюках разговаривает с советскими специалистами. Его голос был пронзительным, он словно парил над смехом русских. На моей памяти он почти не говорил на путунхуа, и его смех был как будто с иностранным акцентом, он не имел отношения ни к нашему дому, ни к проектному институту, ни к Си Сяомэй. Мне казалось, что ее отец был одиноким и замкнутым, не имел друзей; по воскресеньям он не принимал участие в коллективной уборке.
Я ни разу не заходил к ним домой, просто звал ее, и она выбегала, иногда с карандашом в руке. Она делала закладки для старых учебников из конфетных фантиков, их у нее было меньше, чем у меня, но они выглядели аккуратнее моих, она говорила, что сначала моет их и сушит, поэтому они не пахнут сладостями.
Я сказал, что мне больше не нужны фантики, и предложил ей выбрать любые из них, она радовалась и одновременно немного стеснялась — это напомнило мне «Сон в красном тереме». Один за другим я обменивал фантики на ее счастье, напуская на себя серьезный вид, но внутри меня волнами разливалось ликование. Я часто ходил к мусорным бакам, искал обертки. Однажды мне удалось полностью собрать редчайшие серии — с Микки Маусом и «Белым кроликом». Вернувшись, я не спешил идти к ней, а сначала мыл фантики, осторожно, как будто касался ее волдыря. Я никогда не задавался вопросом, почему это делаю. Влюблен ли я в нее? Тогда я еще не думал об этом, просто хотел видеть, как она радуется.
Какие-то ребята начали обсуждать нас, обзывать меня ловеласом. Однажды, вернувшись домой, я увидел надпись на стене в четвертом подъезде: «Большой Цзоу и маленькая Си — жених и невеста», автором был Фан Юн. Увидев это, я не рассердился, только подумал, не написано ли что-то подобное на стене первого подъезда, где живет Си Сяомэй. В тот день я не принес фантик, вместо этого решил выманить ее из дома треугольной почтовой