Избранные рассказы - Франк Ведекинд

— Нет, прошу тебя, не спрашивай меня, как я попала сюда. Как можешь ты интересоваться такими вещами? Завтра же ты будешь смеяться над этим. Я вижу это по твоему лицу. Зачем тебе нужно непременно довести меня до слез. Гораздо же лучше для тебя, если я буду весела.

И гибкая, белоснежная, прекрасносложенная уроженка города Мюнхена с непроницаемо-густыми, пышными волосами, цвета воронова крыла, дрожа наклонилась над ним и покрыла поцелуями его рот и полузакрытые глаза, стараясь отвлечь его от этих вопросов. Но это ни к чему не повело. Его лицо искривилось гримасой, так что ледяной холод пробежал по ее членам. Он отстранился от ее ласк и оттолкнул ее от себя. Этим он привел ее к полной беспомощности. Ведь красота ее тела было все, что она еще могла считать своим на этом свете. Он не был человеком бушующих страстей, он был человеком тонкого вкуса, для которого ни одно создание природы и милосердого Бога не было достаточно хорошо. Ко всему он должен был прибавить еще соли и перца. Уже в молодых годах он познакомился с радостями жизни и от всей души презирал теперь все, что стояло к услугам также и других смертных. Так и теперь, ему недостаточно было того, чтобы молодая, красивая девушка, лишенная человеческого достоинства, грешила просто, непринужденно, с легким сердцем, отдавая себя на удовлетворение его страстей. Он должен был сначала специально привести ее к сознанию того, что она делала, чтобы насладиться при этом последними отзвуками боли несчастной погибшей души. Вот почему он не дал сорвать у себя улыбки ни ее словам, ни ее ласкам. Он держался, как строгий проповедник, и в упор поставил ей вопрос, не голод ли пригнал со сюда.

— Нет, нет. Я всегда была достаточно сыта, с тех пор как помню себя. Дома у нас три раза в неделю бывало мясо.

Он так и думал. Глядя на нее, никому-бы не пришла в голову мысль, что она когда-нибудь терпела голод.

— Но быть может тебя мучили тяжелые злые сны?.. И ты пришла сюда, чтобы насладиться своею молодостью?

— О, Бог мой, нет. Не спрашивай меня больше... Живешь ли ты здесь, в Цюрихе, или ты здесь только проездом?

— Проездом... Родители твои все же живы еще?

— Да, но они не знают, где я нахожусь.

— Также и того, что ты в Цюрихе?

— Нет. Они совершенно ничего не знают про меня.

— Как тебя зовут?

— Меня зовут Мартой.

— Марта? Так, так. Да. Много на Божьем свете Март. Я так и знал, что тебя зовут Мартой.

— Если ты вздумаешь послать мне письмо, достаточно написать «Марта». И ты можешь быть уверен, что я его получу. Все мои друзья пишут мне только «Марта».

— А как твоя фамилия?

— Этого я ни за что не скажу, если-б ты даже приставил мне нож к горлу. Скорее я позволю убить себя, чем произнесу здесь имя моего отца.

— Как же ты все-таки попала сюда?

— Я расскажу тебе это в другой раз. Только не сегодня. Прошу тебя.

— Наверно, дома было много работы? Тебе приходилось рано вставать и приниматься за уборку лестниц.

— Я работала всегда охотно.

— В самом деле? Тебе это доставляло такое удовольствие... Но здесь-то тебе все же покойнее.

— О, зачем ты так говоришь!.. Я готова рассказать тебе, что меня привело сюда Мне кажется, ты чувствуешь ко мне сострадание. Другие мужчины не хотят ничего слышать, кроме скверностей, и сейчас же зажимают тебе рот, как только ты перестаешь говорить им льстивые вещи. Видит Бог, ни единой душе я еще не говорила об этом, и все же днем и ночью ни о чем другом я не могу думать. Что меня утешает, так это то, что здесь каждый быстро приходит к концу. Тогда все будет кончено и забыто.

— Разве ты не веришь в загробную жизнь?

— Быть может загробная жизнь и существует для богатых людей и для хороших людей, но не таких, как мы. Это было бы слишком ужасно!

И молодая девушка еще раз пытливо заглянула ему в глаза, потому что она все еще не была вполне уверена, что он не посмеется над ее откровенностью. Затем она потушила свечу и начала рассказывать.

— Мне было четырнадцать лет, когда моя мать привела меня в мастерскую. У меня не было еще талии, во было никакой фигуры, и глаза мои были еще такие большие, как у теленка. Нас было в мастерской четыре ученицы — Рези, Тилли, Катя и я. Уже в понедельник утром мы всегда высчитывали, сколько остается дней до воскресенья. В воскресенье после обеда мы ходили друг к другу в гости, дома мы пили кофе и затем отправлялись гулять в английский сад. Ты знаешь английский сад в Мюнхене?

— Да, да. Я часто катался там на пруду на коньках с моей приятельницей.

— Этого как раз ты мог бы и не говорить мне сейчас.

— О чем же вы разговаривали друг с другом, гуляя там вчетвером?

— По большей части об нашей заведующей. Она была так ловка, что мы считали ее за высшее существо. Когда к нам в первый раз приходила какая-нибудь дама, она только взглядывала на нее и сейчас же выкраивала у себя на коленях полотнища. Казалось, будто она срисовывает ее себе поясницами.

— А больше вы ни о чем не говорили?

— Почему же? Конечно! Каждая из нас рассказывала о себе и о своих домашних. У Тилли был брат, для которого она шила одежду. Он ходил еще в школу. Иногда она ему помогала также приготовлять уроки. Ты не поверишь, как она гордилась им. Теперь, когда я остаюсь одна, я часто думаю о том, что если бы у меня был ребенок, и при этом мне всегда вспоминается маленький Ганс. Он был такой красивый.

— Ну, только не плачь.

— Я вовсе об этом не плачу. Я припоминаю только, как я боялась этого раньше, а теперь я была бы так рада этому, по крайней мере у меня хоть что-нибудь осталось бы от прежнего.

— Но ты бы ведь только испортила ребенка.

— Да, ты прав. Я бы