— Значит, ты все еще продолжаешь любить его?
— О, да. Ты добрый. Тебе я могла бы все рассказать.
— Как же ты познакомилась с ним?
— Это было среди зимы, как-то вечером, часов в девять. Уже два года, как я была в мастерской. Я носила уже длинные платья, и когда переходила через улицу без шляпы, в фартучке, мужчины облизывали себе губы. Я смеялась над этим, потоку что мне это льстило, но ни о чем другом я при этом не думала. Однажды вечером хозяйка велела мне отнести платье для баронессы Убра на Швабингском шоссе. Я хотела сесть в трамвай, по нигде нельзя было достать себе места. Был такой ураган, что в каминах гудело, и при этом был пронизывающий холод. Все шли в шубах и шапках, на мне же была только моя жакетка с большими пуговицами и моя шляпа с пером, которую надо было держать, чтобы ветер не сорвал ее с головы. Уже на Тзатикерской улице я подумала, что лучше было бы мне не родиться на свет. Я но чувствовала уже ни рук, ни ног, и на каждом шагу я на что-нибудь натыкалась. Один раз это был фонарный столб, о который я сломала свой зонтик. Затем ветер изорвал его в клочки. Снег забивался под юбки и попадал мне за ворот. Я промокла и снизу, и сверху, как собака в непогоду. Перед домом главнокомандующего у меня оборвался ремень, за который я держала свою коробку, и платье вывалилось в снег. Тут я почувствовала, что лучше всего мне было бы умереть. Я подняла платье и носовым платком стряхнула с бумаги снег, чтобы он не попал внутрь. Затем я хотела взять коробку под мышку. Новый порыв ветра завернул мне юбки выше колен. Бог мой, Бог мой, думала я, только бы никто этого не видел.
— Вслед за этим ко мне подошел господин и спросил меня, не дам ли я ему понести мою коробку, и я ответила ему — да.
— Вместе мы вышли за город на Швабингское шоссе, и затем он проводил пеня назад, к нашему дому, на Зендлингскую улицу. Он рассказал мне только, что он служит в одном учреждении и на свое жалованье содержит свою шестидесятилетнюю мать. Я также сказала ему, где работаю. Я совсем не смотрела на него и ни за что в жизни не узнала бы его снова.
— Но на следующий вечер, когда я возвращалась из мастерской, он снова подошел ко мне, как только я распрощалась с подругами. В виду того, что он был так любезен, я никак но могла прогнать его от себя. И так пошло дальше. Каждый вечер он провожал меня до дверей нашего дома и рассказывал мне, как он любит свою старую мать и как он хорош с ней. Когда же настала весна, он сказал мне однажды вечером, что любит меня. Я не поверила этому сначала. Но целый месяц он ни о чем другом не говорил и, наконец, он спросил меня вдруг, люблю ли и я его также, и я сказала ему — да.
— Это было самое ужасное; с этого дня он стал совсем другим. Раньше он был всегда таким нежным и добрым; теперь всему этому пришел конец. Он утверждал, что это неправда, будто я люблю его. Я говорила: нет, правда, клянусь блаженством моей души! И это было на самом деле так. По целым дням в мастерской я только и думала о нем, думала о том, с каким лицом он снова встретит меня. Но прежним он уже никогда не был больше. Глаза его мрачно опускались вниз, как будто он только что проглотил муху, и часто за всю дорогу он не говорил ни слова. Раньше он иногда целовал меня на прощанье. Теперь он и этого не делал больше. Я просила его об этом, но он не хотел. Он обозвал меня кокеткой. Я сильно испугалась; я не знала, что значит это слово. Сначала я не могла его запомнить. Затем я записала его себе и спросила у Тилли, и Тилли сказала мне, что это такие девушки, которые ходят ночью по улицам.
— Мать спрашивала у меня, почему я так плохо выгляжу, почему я ничего не ем и совсем не раскрываю рта. Но я ничего не могла ей сказать. Я решила, что только тогда скажу о нем дома, когда у нас будет возможность объявить себя женихом и невестой; а для этого его жалованье было еще недостаточно. Нам приходилось ждать, пока умрет его мать. Но когда однажды на площади перед ратушей он гневно повернулся ко мне спиной и, заложив руки в карманы, пошел прочь, я побежала вслед за ним и бросилась ему на шею. — Ведь я же люблю его, сказала я, он должен же это видеть. Пусть он снова будет таким, как раньше; ведь я ему ничего дурного не сделала; и пусть он меня не мучает так ужасно. Тогда он пробормотал: докажи мне, что ты меня любишь. Я спросила его, чем я могу доказать ему это. И он пробормотал, что я это очень хорошо сама знаю, что а ведь уже не ребенок. Но что я именно кокетка и издеваюсь над ним; он уже сыт этим по горло и не позволит больше дурачить себя.
— Всю ночь я не могла спать и все время раздумывала над тем, что собственно он хотел мне сказать и чем именно я оказалась неблагодарной по отношению к нему. В конце концов, я решила спросить об этом у Тилли, так как он сам ничего не хотел мне объяснить. Но рассказывать Тилли всю историю мне не хотелось. Ни один человек в мире ничего не знал о моих отношениях с ним, и я хотела, чтобы так оставалось и дальше до тех пор, пока мы по сможем обручиться публично. Он рассказывал мне иногда, что здоровье его матери ухудшилось, и что она находится в опасном положении, но затем ей опять становилось лучше.
— После обеда, идя с Тиллей под руку, я спросила ее, любила ли она уже когда-нибудь. Тилли на минуту задумалась и затем сказала — да. Я спросила ее, что же она тогда сделала. Тилли ответила мне, — что она приняла тогда горячую ножную ванну. Хорошо-ли ей было