— Вечером, когда он меня провожал, я ему сказала, что теперь я уже знаю, что надо; Тилли сказала мне это, и пусть он только подождет до-завтра. Итак завтра, сказал он, и поцеловал меня у дверей вашего дока. Он был так мил, как но бывал уже в течение многих недель. Весь вечер я дрожала от страха, чтобы мать не заметила как-нибудь того, что я хочу принять ножную ванну. Я так боялась. Когда она ушла спать, я проскользнула в рубашке в кухню. Я разложила под плитой огонь. Тихонько я налила полный котел воды и стала в него ногами. Тут я почувствовала себя так, как никогда раньше. Ты не поверишь, но я дрожала и трепетала от радости и при этом я думала только о нем, думала о том, что он скажет, когда увидит меня такой изменившейся. Я пробралась осторожно к себе в кровать и спала эту ночь так сладко, как ни разу во всю мою жизнь. На следующий вечер горе было велико. Сначала мы бросились друг другу в объятия и так расцеловались, что я почти плакала от счастья. Затем он сказал, чтобы я пошла с ним, но я ответила ему, что он ведь знает, что мне нужно идти домой. Тогда он назвал меня нелепым глупым животным.
— Все это повело к тому, что в ближайшее воскресенье я отправилась к гадалке. Я и ей намеревалась рассказать о нашей любви так же мало, как Тилли, но в пять минут она выпытала у меня все. И тогда она мне сказала, что делать. Именно, я должна была пойти с ним, и ни в чем ему не отказывать; тогда он наверное будет знать, что я его люблю. Я спросила ее, сколько ей следует; тогда она спросила меня, сколько у меня с собой денег. Я сказала: двенадцать марок и пятьдесят пфеннигов. Хорошо, сказала она, хотя обыкновенно она получает двадцать, но для меня она готова удовлетвориться и этим. И затем она предложила мне свои услуги и на будущее время.
— На следующую ночь я легла в кровать, не раздеваясь. Я сняла с себя только башмаки. Когда пробило одиннадцать, я ощупью сбежала вниз по лестнице. Под воротами он обнял меня, расцеловал и повел к себе домой. Час спустя, он проводил меня обратно; но, видит Бог, я никак не могла понять, почему он был так счастлив. Я подумала про себя, что в любви вероятно все же есть что-то особенное, что доставляет такое блаженство человеку, когда он узнает, что девушка действительно любит его.
— И тогда я стала его возлюбленной. В первую же неделю он сказал мне: если ты меня, действительно, любишь, ты не можешь дольше жить у своих родителей. Если мясники захватят меня под воротами, они убьют меня на месте. — Ночью я взяла с собой свои вещи, а па другой день в мастерской я сказала, что у меня болит голова и ушла искать себе комнату с кроватью и с двумя стульями. Вечером я не вернулась уже домой. В воскресенье ко мне пришел тогда отец. Он спросил меня, работаю ли я еще в мастерской. Я ответила, что работаю. После этого он спросил меня, кто мой любовник. Я сказала: «этого я не скажу, можешь бить меня, сколько хочешь, я этого не скажу». Тогда он сказал, что позовет полицию. Я ему ответила, что не боюсь полиции, что я не боюсь никого и ничего в целом мире. Он упал тогда, как подкошенный, на кровать; он плакал и весь дрожал; казалось, он должен был выплакать всю свою душу. Затем он поднялся, посмотрел мне прямо в лицо, дал мне страшную пощечину и ушел. С тех пор я его больше не видела.
— Мой возлюбленный приходил теперь ко мне каждый вечер. Его матери было очень плохо, поэтому ему пришлось теперь отказаться от своей квартиры. Деньги были ему нужны на лекарства и на доктора. Иногда, когда у него не хватало денег, я добавляла ему своих, но у меня оставалось теперь очень мало, так как всегда приходилось заботиться об ужине на двоих. Сначала он хотел представить меня своей матери; но теперь это было ужо невозможно. Она была слишком слаба. Он боялся чтобы радость и волнение не убили ее на месте.
— Один раз в мастерской, когда хозяйка куда-то ушла, Рози и Тилли говорили об одной девушке, у которой родился ребенок. Я спросила, разве же они не были женаты. Они ответили мне, что нет. Меня охватил тогда невыразимый ужас. Я почувствовала себя совсем плохо и должна была уйти домой. Я плакала до самого вечера. Никогда в жизни я не думала, что можно иметь детей, не выйдя замуж. Когда я ему сказала об этом, он выбранил меня маленькой дурочкой и заметил, что сам он нисколько не опасается чего-либо подобного. Но с этого дня у меня но было уже ни одного спокойного часа.
— Затем он был послан своим принципалом сюда в Цюрих. Когда мы ехали с ним по железной дороге, в наше купе села какая-то девушка. Сначала она поместилась на другом конце, но, увидев моего возлюбленного, она бросила ему взгляд, словно выстрелила в него ракетой, и затем она пересела как раз против него. Она рассказала нам, что получила в Цюрихе место кельнерши. Она была так стянута, что у меня захватывало дыханье. При этом она ни минуты не оставляла свои ноги в покое ж все время обмахивалась носовым платком, от которого пахло, как от парфюмерного магазина. Глаза ее чуть не выскакивали из орбит. Она обменивалась с моим возлюбленным взглядами, которые должны были означать великолепнейшие вещи, но я их совершенно не понимала. Изредка ее взгляды падали и на меня также, и тогда я не знала, куда деваться от смущения. На мне было платье, почти потерявшее свой цвет, к тому же на голове у меня была накинута серая шаль, и башмаки мои я засовывала назад под лавку, так как впереди они были разорваны. На ней же были новые с иголочки светло-желтые башмаки на застежках с золотыми пуговками. Ее платье было сшито так узко, что под ним ясно обозначались ее колена. Около нее