Его глаза жадно забегали взад и вперед по волнистым линиям, которые образовало одеяло.
И тут приближается то самое чудовищное, то совсем сверхобычное. Я схватил одеяло за нижний конец и откинул его вверх, до самой шеи, так что только голова ее осталась еще прикрытой.
— Видел ли ты хоть когда-нибудь в твоей жизни такое великолепие? спросил я его.
Его глаза смотрели, не отрываясь, но он видимо почувствовал себя неловко.
— Да, да... надо сознаться... у тебя хороший вкус... ну, я... я пойду теперь... извини, пожалуйста, что... что я помешал тебе.
При этом он отступал к двери, а я не спеша снова опустил покрывало. Затем я быстро вскочил на ноги и стал возле двери, против него так, чтобы он никоим образом не мог больше увидеть лежавших на кресле чулок.
— Во всяком случае я приеду с двенадцати часовым поездом в Ебингауз, сказал я в то время, как он взялся уже за ручку двери. — Быть может вы подождете меня там в гостинице «Почта». Затем мы поедом вместе в Аммерланд. Это будет великолепная прогулка. Я очень благодарен тебе за приглашение.
Он сделал еще несколько добродушных, шутливо веселых замечаний и затем покинул комнату. Я стоял, как пригвожденный, до тех пор, пока его шаги не замерли внизу, под лестницей.
Я хочу избавить себя от описания того ужасного состояния ярости и отчаяния, в котором находилась после этой сцены несчастная женщина. Она словно потеряла душевное равновесие и проявляла ко мне такую ненависть и такое прозрение, каких я не встречал больше во всю свою жизнь. Торопливо одеваясь, она грозила плюнуть мне в лицо. Само собою разумеется, я отказался от всякой попытки оправдывать себя.
— Куда же ты думаешь идти сейчас?
— Я не знаю... в воду... домой... или быть может к Брюхманам... узнать о здоровьи их маленького... Я не знаю.
В два часа пополудни мы сидели все вместе, Рёбель, Шлеттер, мой друг и я, под тенистыми каштановыми деревьями возле гостиницы «Почта» в Ебингаузе и лакомились жареными цыплятами и яркозеленым сочным салатом. Мой друг, к душевному состоянию которого я тревожно присматривался, вполне успокоил меня своим необычайно веселым настроением, в котором он находился. Он бросал на меня шутливо-проницательные взгляды, победоносно улыбался и потирал себе руки, впрочем нисколько не обнаруживая того, что собственно вызывало в нем такую радость. Прогулка совершалась без всяких дальнейших препятствий, и часам к десяти вечера мы снова были в городе. Приехав на вокзал, мы решили зайти куда-нибудь выпить кружку пива.
— Разрешите мне только, — сказал мой друг, — отправиться сейчас домой и привести сюда мою жену. Весь этот дивный день она просидела у больного ребенка и может рассердиться па вас, если и вечер мы заставим ее провести дома в одиночестве.
Вскоре после этого он явился с пей в назначенный сад. Разговор естественно вертелся около совершенной прогулки, полное отсутствие происшествий в которой общими стараниями всех участников было превращено в достойные рассказов приключения. Молодая женщина была несколько молчалива, несколько подавлена и не удостаивала меня ни одним взглядом. Она же, наоборот, еще больше, чем в продолжении дня, проявлял на своем веселом лице то, загадочное для меня, победоносное выражение. Впрочем, теперь его вызывающие и торжествующие взгляды предназначались больше его задумчиво сидевшей тут супруге, чем мне. Было несомненно, что он испытал какое-то внутреннее глубоко осчастлившее его удовлетворение.
Только месяц спустя, когда я опять в первый раз был наедине с молодой женщиной, для меня объяснилась эта загадка. После того как я еще раз должен был вынести целый град горячих упреков, последовало наконец, с большим трудом достигнутое, поверхностное примирение. И тогда она рассказала мне, как ее муж в тот самый вечер, когда они были вдвоем дома, скрестив руки, преподнес ей следующую тираду:
— Твоего любезного, милого юношу, мое дитя, я теперь великолепно узнал. Каждый день ты признаешься мне, что ты его любишь, и при этом ты но подозревать даже, как он потешается над тобой. Сегодня утром я застал его дома; само собой разумеется, он был не один. И конечно, мне теперь вполне ясно, почему он не обращает на тебя внимания и презрительно отвергает твои чувства. Его возлюбленная обладает такой обольстительной умопомрачающей красотой тела, что тебе и остатками твоих отцветших прелестей и думать нечего соперничать с ней.
Это, дорогие друзья мои, было действие предохранительной прививки. Я рассказал вам об нем только для того, чтобы вы могли оградить себя от этого магического средства.
Раби Эзра
— Моисей, Моисей, ты мне не нравишься... К чему тебе обручаться в двадцать лет, если жениться ты собираешься только в двадцать пять?..
Старый Эзра заглянул сыну в глаза, словно пытаясь расшифровать какую то кабалистическую надпись, огненными буквами начертанную в его голове.
— Я люблю Ревекку.
— Ты любишь Ревекку? А почем ты знаешь, что любишь Ревекку? Готов поверить, что ты любишь маленькую ножку, белую кожу, безбородое лицо; но почем ты знаешь, что это Ревекка? Ты изучал римское право и христианское право, но женщин ты не изучал. Для того ли я с такой заботливостью целых двадцать лет воспитывал тебя, чтобы ты взял да и начал жизнь глупостью? Скольких женщин ты знал, Моисей, что решаешься прийти к старику отцу и сказать „люблю“?
— Я знаю только одну и люблю ее всем сердцем.
— Что значит — всем сердцем? Разве ты изучил все свое сердце?
— Я серьезно прошу тебя, отец, не издеваться над моими чувствами.
— Моисей, Моисей, не бесись! Говорю тебе — не бесись! Дай рассказать тебе одну историю. Иди, присядь около меня на бархатном диване. Я расскажу тебе об отце, что сказал он мне, когда мне было двадцать лет. Эзра, сказал он мне, если ты женишься, то женись на богатой. Поверь своему отцу, что женщина — бренна. Но вот этакий блестящий талер, Эзра, тот может продержаться на несколько поколений. — Ведь он уже старик, подумал я, и поклялся, что у моей невесты будет тридцать тысяч талеров приданого. Но я хочу объяснить тебе, Моисей, почему я любил ее, почему женился на ней, на маленькой Лее, почему жил с нею в скорби, пока она не исчезла, как снег в руке. Потому что я не