— Да, с Рудольфом, но не с тобой!
В семь часов отец отправился в трактир, а в восемь ушла сиделка. Тогда я скользнула вниз, тихонько отперла домовую дверь и впустила его.
Когда я входила за ним по лестнице, то не заметила в нем ничего особенного. Но когда я открыла дверь в комнату и пропустила его, то увидела, как с каждым шагом, которым он приближался к кровати, ноги его слабели, так что, в конце концов, он рухнул у кровати на пол.
Я тихонько затворила за ним дверь и ушла на кухню, где горела одна лигориновая лампа. Там, я бросилась на колени около плиты и молила Господа, чтобы он не карал Клару за то, что она теперь делала. Пусть он не наказывает ее за это, как сказал доктор, но пусть в искупление накажет меня, я готова все снести, стерпеть все муки, только чтобы Клара осталась жить, потому что если что с ней случится, буду виновата одна я.
Я услыхала, что пробило девять часов. Сейчас же вслед за этим пробило десять. Время шло, словно один миг. В половине одиннадцатого я поднялась наверх со свечей. Я совсем было взошла в комнату, но остановилась перед дверью. Я тихонько постучала и сказала, что уже половина одиннадцатого. Затем прошло еще четверть часа, бесконечно долгих... Я задерживала дыхание; я боялась, что услышу шум перед домом, но слышала только звуки поцелуев и вздохи. Затем я снова постучала. Сейчас же после этого Рудольф вышел, закутанный в плащ и с шляпой, надвинутой на лоб. Я посветила ему, когда он спускался по лестнице. В сенях внизу он, не говоря ни слова, пожал мне руку. Затем я выпустила его на улицу.
Я была страшно взволнована, какой-то найду я Клару. Казалось, что она вся залита была мягкими лучами заката, и она была так преисполнена надеждами, какой я никогда еще, сколько помнится, не видала. О смерти ни слова. Она говорила только о своей свадьбе и о том, что потом они вместе отправятся в Италию. Завтра она опять будет в состоянии встать. И потом она вдруг принялась говорить о том давнопрошедшем времени, когда мы детьми играли с ней, и она временами так плохо обращалась со мной. Затем она так принялась смеяться, что с радости я заплакала на ее постели.
Долго не могла она успокоиться. В конце концов она все-таки заснула. Утром, когда я встала, она лежала совершенно спокойно, и я подумала, что не следует будить ее. Она лежала глубоко опрокинувшись в подушки, а я ходила на цыпочках и старалась не подходить близко к ее кровати; затем я осторожно выскользнула из комнаты.
Внизу я сказала, что она спит. Но только успела я прийти в школу, как ко мне прибежала сиделка и взяла меня домой.
Когда я вошла в комнату, у ее кровати стоял отец и доктор...
Она была мертва...
Скучно
9 февраля. Мне так дьявольски скучно, что ищу спасения в своем дневнике, к которому даже не притрагивался последние десять месяцев. К обеду приходит Вильгельмина, и когда мы с Карлом провожаем ее по Шлоссбергу, то я стараюсь представить себе, как бы лучше всего приняться за то, чтобы вынудить ее на взаимные ласки. Она и в самом деле стала совсем очаровательной с этими черными глазенками, красивой головкой, красивыми полными ручками. Хотя ей уже двадцать семь лет, но очевидно, что она только теперь вполне расцвела.
12 февраля. Вильгельмина велит мне передать, чтобы я зашел за ней на каток, и что она влюблена по уши. Когда я вхожу к ней в будуар, она втискивает мне в руки кабинетную фотографическую карточку; это он. В то время как я созерцаю его, она усаживается передо мной с альбомом в руках и декламирует с умопомрачительной жестикуляцией несколько виршей, посвященных ею ему. На катке, в то время, как взявшись за руки мы летим на коньках, она снова вытаскивает из кармана фотографию, любуется ею и каждые десять шагов теряет по коньку. То же самое происходит на обратном пути. В моей комнате она покрывает портрет поцелуями и забавляется тем, что снизу вверх и сверху вниз медленно втягивает и вытягивает его из конверта, чтобы постепенно и подробно восхищаться всеми его различными прелестями. Только бы недельки четыре попутешествовала она с ним; это — знаменитый тенор. За полгода совместной с ним жизни она отдала бы всю остальную жизнь. Я не могу обвинять ее за это; жизнь до сих пор тянулась для нее так однообразно и безрадостно, да и в будущем по всей вероятности будет идти также. В то время, как мы играем в четыре руки, она при каждой четвертной паузе запечатлевает поцелуй на обожаемых чертах. После игры она впадает в абсолютный экстаз, валится на кушетку и без малейшего сопротивления позволяет ласкать себя. Только время от времени она бормочет умирающим голосом: „ах, ты так неаппетитен, так неаппетитен!“...
Боже благослови тебя, божественный тенор! Я не представлял себе завязку такой легкой. Теперь, кажется, я уже не буду так страшно скучать.
13 февр. Вильгельмина встречает меня с распростертыми объятиями. Она не смогла бы вечером спеть свою арию, если бы перед этим я не привел ее в надлежащее настроение. Теперь Цецилиенферейн собирается поставить „Оружейного мастера“. Она уверяет, что у меня слишком женственные, мягкие губы. Я, старый идиот, налаживаю свою старую испытанную комедию. Она затем, настаивает на том, что о любви между нами не должно быть даже и речи. Мне в сущности глубоко безразлично, о чем будет идти речь. Если бы рот ее существовал только для разговоров, я бы зашил ей его. Град ее сердечных излияний не дает мне возможности пойти на приступ. Я люблю, чтобы удовольствия давались нам серьезно и в полном покое. Через десять минут она слава Богу объявляет, что сыта по горло. Она и мне написала стихотворение, которое несмотря на все прочее, трактует о любви. Очевидно, она недостаточно владеет языком, чтобы избежать этого слова. После этого принимается рассказывать мне, когда