— Маленькая Марианна очень любила меня, она подарила мне трубку, быть может она сделала это только потому, что раньше никогда еще не имела парня. Но я показал эту трубку Сусанне, и Сусанна подарила мне большую меховую шапку. И я показал меховую панку Веронике, и Вероника подарила мне серебряные часы.
— Но Сусанна и маленькая Марианна не были уже так хороши друг с другом. И так как Марианна знала, что я все еще хожу к Сусанне, то она и пришла один раз ко мне, когда ей нужно было взять молока, вместе с Бертой. Берта была воспитана школьным учителем и также ни разу не имела еще парня. Мы долго рассуждали под воротами скотного двора. Берта мне на нравилась. Глаза у нее сидели слишком близко друг к другу, и у нее не было видно зубов, но мне было стыдно сказать об этом. Я думал, что это могло бы повредить мне у других. Но она действовала слишком неистово; когда я пришел к ней, это была радость только для нее, и мне это не понравилось. Я сказал самому себе, она действует так неистово, потому что я слишком хорош для нее, иначе она не действовала бы так неистово. Уж лучше ты пойдешь к Веронике, эта но так неистова с тобой, но зато же она и лакомый кусочек. Я пошел к Воронике и тут сказал самому себе, — пусть ты только имеешь Веронику, она — самая красивая из всех, и тогда ты можешь иметь любую; но Веронике я не сказал, что был у Берты. И так вышло, что к тому времени, когда начались яровые посевы, не было ни одной девушки, танцевавшей в «Егли», и ни одной, ходившей в прядильню, у которой я не провел бы ночь. Но большая Вероника, и Сусанна Амрейн, и маленькая Марианна сходились каждый вечер и только ждали когда я приду, чтобы отправиться со мной по всему селу, чтобы все могли видеть, как они меня любят, и ни одна из них не ходила больше ни с каким другим парнем. Днем я работал так, что душа радовалась у меня. Крестьянин Сутер в свою очередь мог быть доволен. Все удивлялись, каким плечистым я широкогрудым я стал за один год. Плечи у меня были такие, что хоть в плуг можно было запрячь меня, и я мог взвалить на себя больше, чем мельник Верни, хотя я и уходил каждую ночь из дому, а он нет. И руки стали у меня мускулистыми; и умен я стал; уж никто бы не посмел спросить у меня больше, где правая и где левая сторона; я бы показал ему! Теперь он вполне подойдет под мерку, сказал крестьянин Сутер. Его уж не забракуют рекрутском наборе.
— Была середина лета. Я открыл ночью ворота скотного двора, и хотел пойти к Сусанне Амрейн. Тут появилась вдруг перед хлевом жена крестьянина Сутера. «Ганс, куда это ты собираешься ночью?» — «А вас это беспокоит, хозяйка?» — «Ганс, я скажу об этом хозяину Сутеру». Я пошел тогда обратно в хлев. Хозяйке Сутер было 35 лет. У нее был зоб. Ее лицо не было похоже на лужок; оно было похоже на пашню. Но я сказал себе, что делаю это для Сусанны Амрейн и для Вероники, иначе она донесет на меня крестьянину Сутер. Бети повернула во сне голову, но хозяйка Сутер сделала вид, будто она совсем не знает Бети. Но мне нужен был один раз. И я сказал: «Если вы пожалуетесь хозяину Сутеру, что я ухожу ночью из дому, тогда я объявлю хозяину Сутеру, что вы были у меня один раз». После этого она никогда больше не приходила ко мне в хлев, и я мог отправляться, куда к черту мне было угодно.
— И затем подошел сенокос, и затем подошла жатва и уборка хлебов, и затем подошел сбор винограда, и во время сбора винограда Господь-Бог наказал меня, заставив сократить самому себе жизнь и стать поджигателем. Там, в замке Вильдег произошло все это. Заведующий виноградником в замке был родом из Еглисвиля, и потому он брал сборщиков и сборщиц винограда из нашей деревни. Тот год, последний, когда я носил виноград в плетеной корзине, был очень урожайный. Сбор винограда продолжался три дня. Нас было семь мужчин и двадцать женщин. Все были в том числе, и большая Вероника впереди всех. На третий день к вечеру владелец замка привел цыгана со скрипкой, и мы устроили танцы на лужку перед замком. Парни из замка развесили фонари, и тогда из дому пришли служанки и танцевали вместе с нами. Среди них была одна родом из Швабии, она была горничной. Она была тоненькая и маленькая, как сосновая лучинка, но глаза у нее были... они прожгли меня насквозь, я но мог их больше забыть, я вижу их и теперь еще. Она протанцевала со мной только один раз, но когда мы уходили, она вместе с толстой кухаркой пошла с нами; она шла по дороге и пела. Всю ночь я слышал это пение. Я не пошел к Марианне, хотя она и хотела этого. Я лежал в хлеву и смотрел на фонарь, и на следующий день я чувствовал себя таким усталым, как ни разу еще во всю мою жизнь. Вечером я снова пошел в Вильдег, потому что там была забыта одна плетеная корзина, и тогда эта горничная пошла со мною на задний двор между скалами и подставила мне рот для поцелуя. Когда я уходил, я чувствовал вот здесь, в груди, что мне больно, я не знал, что это такое, так как никогда не был болен грудью. На следующий вечер я снова пошел туда в замок и просил ее, чтоб она позволила мне остаться у нее до утра, но она сказала нет. Тогда я замолчал. Три дня подряд я только выходил в поле, но работать я но мог. Крестьянин Сутер говорил: „что с Гансом? Он не ест и не пьет и не работает больше“. Тогда я пошел ночью к Веронике. Вероника была очень рада мне, но когда я уходил от нее,