Уна опустилась на скамейку, сложив руки на коленях. Отто осмотрелся и, не заметив ничего подозрительного, сел рядом – так близко, что их бедра соприкоснулись. Он ощутил знакомое волнение, подавил его усилием воли и попытался сосредоточиться на предстоящем разговоре.
– К чему такая таинственность? – спросила Уна.
– Я не шутил, когда сказал, что решил стать художником. Буду выставляться в галереях, участвовать в вернисажах и всякое такое. Но картины будешь писать ты.
– Я?
– Твои старые работы использовать нельзя: профессионалы могут узнать руку. Но изменив стиль…
– Не собираюсь выслушивать этот бред.
Уна попыталась встать, но Отто удержал ее и заговорил со всей убедительностью, на какую был способен:
– Я всё продумал. Поступлю на курсы, получу диплом, потом якобы совершенствую свои навыки и явлюсь в Союз художников с твоими холстами. Меня зачислят в штат, хотя бы на полставки. Ну, а дальше пошло-поехало: выставки-продажи, гонорары…Твои работы можно продавать за хорошие деньги. Особенно если придумать соответствующую легенду: бывший писатель, стукнутый по голове автомобилем, благодаря Правилам становится талантливым художником. Отличный агитационный ход, даже Куцу не к чему будет придраться.
– Я тебя не узнаю, Отто… Ты стал другим. Уж не знаю, кома ли так на тебя повлияла или шок от погружения в новую реальность, но раньше ты не был таким хватким, таким… расчетливым.
– Ну, когда-то же надо меняться. Чем плоха моя идея?
– Да всем! – воскликнула Уна. – Всем она плоха.
– На самом деле только одним: вся слава достанется мне, а не тебе.
– Я об этом вовсе не думала…
– Ты прежде всего об этом подумала, и ничего плохого в этом нет. Да, славой придется поступиться. Тут уж ничего не поделаешь. Зато ты получишь приличные деньги, а твои картины, вместо того чтобы пылиться в кладовке, займут достойное место в галереях и частных коллекциях.
Отвернувшись, Уна надолго замолчала.
– Почему ты думаешь, что мои работы будут востребованы? – наконец спросила она.
– Потому что ты талантлива, и сама это знаешь.
– А если обман раскроется?
– Не раскроется. Я оборудую дома мастерскую. Стану носить берет набекрень и заляпанную красками блузу. Отпущу бородку, начну злоупотреблять красным вином и заведу роман с натурщицей…
Уна рассмеялась:
– У тебя своеобразное представление о художниках!
В ее настроении произошел явный перелом, и Отто посчитал это добрым знаком.
– Давай попробуем, – сказал он. – Если на поверку идея окажется никудышной, я сразу от нее откажусь. Но я уверен, что у нас всё получится.
– У нас… – горько повторила Уна. – Вот это-то меня и пугает.
– Что?
– Твои попытки удержать меня любым способом. Ты не можешь смириться с тем, что я больше тебе не принадлежу, и придумываешь разные предлоги для наших встреч. Это опасно, Отто! Не менее опасно, чем твоя безумная затея с картинами. Признайся, ты все это задумал только для того, чтобы иметь повод видеться со мной?
– Не только. Но раз уж ты об этом заговорила… Я не верю, что наши встречи могут привести к неприятным последствиям. Если, к примеру, я сейчас обниму тебя и поцелую (Ох нет! – воскликнула Уна и поспешно передвинулась на другой конец скамейки), то люди просто решат, будто у тебя с кем-то свидание. Пусть Близнецам нельзя выходить замуж – но иметь любовника ведь не запрещено! Даже если этим любовником станет твой бывший муж.
Отто замолчал, осознав, что вещает в пустоту: Уны на скамейке уже не было. Она торопливо удалялась по аллее и вскоре пропала за деревьями.
Внезапно у Отто вновь возникло ощущение, что за ним наблюдают. И хотя поблизости не было никого, кто напоминал бы того парня в кепке, неприятное ощущение не покидало его до самого дома.
12. Предупреждение
Бруно сидел на том же месте, в том же костюме и с тем же брюзгливым выражением лица. Впрочем, увидев Отто, он несколько оживился.
– Господин Рейва! Присаживайтесь, – произнес он подозрительно благожелательным тоном.
– Благодарю, господин Куц. – Отто отчасти из предосторожности, отчасти из желания позабавиться решил придерживаться такого же официального тона. – Как поживаете?
– Спасибо, неплохо. Послезавтра улетаю на Всемирный конгресс тотального внедрения Правил.
– А разве их еще не везде внедрили? – искренне удивился Отто.
– Прискорбно, но факт! На Земле еще столько отдаленных мест, куда цивилизации сложно добраться, – Бруно сокрушенно покачал головой. – Грустно сознавать, что есть люди, по сей день прозябающие во мраке невежества и вседозволенности. Но наши адепты делают все, чтобы приобщить этих язычников к Правилам. Организуются экспедиции, собираются пожертвования, Правила издаются даже на таких редких языках, о которых все давно позабыли – и не вспомнили бы, не появись в том острая необходимость… Однако я отвлекся. Определились с профессией?
– Определился, хоть это было нелегко, ведь все профессии в моем Списке такие интересные. Я провел эти дни в мучительных раздумьях, какую из них предпочесть.
– Я в курсе, как вы провели эти дни. Но об этом мы после поговорим. Итак, кем вы решили стать?
– Художником.
– Вот как! Разве у вас есть к этому способности?
– У меня есть к этому желание. Вероятно, последствия несчастного случая: постоянно тянет рисовать. На салфетках в кафе, на газетах, на любом клочке бумажки… Хотите, ваш портрет нарисую? – Отто потянулся к картонному скоросшивателю, лежащему на столе. – Вот хоть на этой папке.
– Ну-ка! – Бруно схватил скоросшиватель и сунул в ящик стола. – Что за выходки, в самом деле?
– Я просто хотел продемонстрировать свои навыки, а вы уж сами решайте, отправлять меня на курсы или нет.
– Не отправить не имею права. Правила относятся к желаниям граждан с уважением.
– Замечательно. Я хочу приступить к обучению как можно скорее.
– Кажется, ваша бывшая жена – художница? – уточнил Бруно, глядя куда-то вбок: так он делал, когда не хотел смотреть собеседнику в глаза, эту его привычку Отто помнил еще с Литинститута.
– Была художницей.
– Любопытное совпадение.
Хотя Наставник оставался подчеркнуто-доброжелательным, Отто внезапно охватило предчувствие опасности. Он располагающе улыбнулся и сказал, копируя благодушный тон собеседника:
– Вряд ли это можно назвать совпадением, господин Куц. Скорее мой выбор – следствие ее бывшей профессии. Когда мы с Уной были женаты, она часто рисовала дома, и я получал большое удовольствие от вида мольберта, запаха красок, всего этого антуража… ну и, конечно, сами картины меня завораживали. Порой я Уне даже завидовал. Вероятно, это отложилось на подкорке, отпечаталось в подсознании. А в момент удара, когда меня основательно приложило головой об асфальт, в мозгу активизировались некие процессы, отвечающие за склонность к рисованию, и когда я очнулся, то первое, что сделал –