– Довольно подробностей! Вот вам направление в Институт переквалификации.
– Премного благодарен. Но что, если мои способности окажутся не настолько впечатляющими, чтобы я мог аттестоваться и устроиться работать по специальности?
– На этот счет можете не волноваться. Если решили стать художником – непременно станете. Давайте лучше поговорим о вашем поведении, – Бруно сложил пальцы домиком, оперся на них подбородком и придал лицу выражение вселенской скорби. – Вынужден констатировать, что оно – то бишь ваше поведение – очень меня огорчает.
– А что такое? – Отто изобразил удивление.
– Соблаговолите вспомнить, куда вы отправились два дня назад, после того, как посетили ателье и поликлинику.
– Мм… кажется, домой.
– К кому домой, господин Рейва?
Отто счел за лучшее промолчать.
– Рад, что у вас хватает здравого смысла не отрицать очевидное.
– Вы за мной следили?
– Не я лично, разумеется. Слежка не входит в круг моих обязанностей, для этого есть другие сотрудники Ведомства. В нашу первую встречу я предупредил, что за вами будет вестись пристальное наблюдение. Кажется, я тогда выразился предельно ясно.
– Ну, хорошо. Припоминаю, что в тот день действительно заходил к бывшей жене. У нее остались кое-какие мои вещи. Я решил остаться у нее на ужин, потому что слишком плохо себя чувствовал, чтобы готовить себе еду, а на рестораны я пока не зарабатываю.
– Вы пробыли у госпожи Льярве почти три часа!
– У меня разболелась голова, и я прилег…
– Прилегли? – возмущенно перебил Наставник. – Вы не имели права прилегать в квартире бывшей жены. Это запрещено Правилами! Никаких интимных контактов, никаких ужинов, никаких совместных прогулок по паркам и задушевных бесед на скамеечках! Вас еще в больнице предупреждали…
– Откуда вы знаете, о чем меня предупреждали в больнице?
– Не уводите разговор в сторону. Итак, вы подтверждаете, что на протяжении последних трех дней неоднократно виделись с Уной Льярве?
– Не неоднократно, а всего два раза. И оба раза – по необходимости.
– А сегодня что за необходимость случилась?
– Хотел посоветоваться с ней насчет выбранной профессии.
На столе оглушительной трелью взорвался телефон. Бруно посмотрел на определитель номера, помахал Отто рукой в сторону двери, снял трубку и подобострастно произнес:
– Куц слушает.
Выйдя в предбанник, Отто задумался, отпустил его Куц насовсем или только на время телефонного разговора? В приемной его ничего больше не держало: направление на курсы лежало у него в кармане. Но тон, которым говорил с ним Бруно перед тем, как зазвонил телефон, и подтверждение факта слежки наводили на мысль, что с Наставником лучше не ссориться.
Сам по себе Куц был человеком вполне безобидным, в отличие от стоявшей за ним системы. Отто имел весьма смутное предоставление о возможностях Ведомства, но не сомневался, что возможностей вполне хватит, чтобы упечь его, Отто, куда подальше. Поэтому он решил дождаться официального окончания аудиенции и, когда Бруно закончил говорить по телефону, вернулся в кабинет.
– Вам что надо? – неприязненно поинтересовался Куц.
– Я подумал, разговор еще не окончен.
– Не окончен. Но я вас не вызывал. Извольте выйти и зайти, когда я вас позову!
Отто подавил нервный смешок, пожал плечами и вернулся в предбанник. С одной стороны, происходящее его забавляло, с другой – становилось все противнее. Внутри разливалось мерзкое ощущение, словно он выпил рыбьего жира, которым его потчевали в детстве.
«Войдите!» – крикнул Куц, и Отто, сжав челюсти, в третий раз потянул на себя ручку двери.
– Вот что, господин Рейва, – сказал Наставник, на этот раз не предложив садиться. – Я не призываю вас к благоразумию – вы, кажется, на него неспособны. Я не стану говорить о чувстве самосохранения – оно у вас отсутствует. Я также не стану напоминать об уважении к существующему порядку, ибо патриотизм для таких, как вы, – пустой звук. На вас можно воздействовать только страхом.
Отто судорожно вздохнул.
– Страхом за дочь, например, которая, как ни прискорбно, привлекла к себе внимание надзорных органов. Учитывая некоторые обстоятельства, ее пока не трогают. Пока – вот слово, на которое я обращаю ваше внимание, господин Рейва. Но всё может измениться в любой момент. Мне достаточно снять трубку и попросить Наставника Агнес Грег… А вот о чем именно попросить – зависит от вас. Я понятно излагаю?
– Вполне.
– Потом, есть еще Уна Льярве. Пусть она и бывшая ваша жена, но все же не совсем чужой вам человек, поскольку она мать вашей единственной дочери…
– Я всё понял.
– Ну и чудненько. Надеюсь, больше хлопот с вами не будет. Ведь не будет, правда же?
Отто покачал головой. Отвращение переливалось в нем через край; он с трудом сдерживал рвотный позыв, причем сейчас это отнюдь не было оборотом речи. Он мечтал поскорее оказаться на улице, чтобы удовлетворить физиологическую потребность, становившуюся все более нестерпимой.
– Вы свободны. Ближайшие две недели можете не показываться. Если вы понадобитесь, я сам вас найду. Место жительства не менять.
Отто едва успел выбежать на улицу, как его стошнило на шлакобетонную стену Делового центра, прямо под окном нотариальной конторы. Стало немного легче, но все же не настолько, чтобы выбросить разговор с Куцем из головы.
Дело приобретало скверный оборот.
13. Гостьи
Роберт подниматься в квартиру не стал. Он высадил Агнес у подъезда и уехал, сказав, что вернется за ней через два часа. С недавних пор Отто не питал особой симпатии к зятю и был рад, что хотя бы сегодня ему не придется лицезреть его постную физиономию.
У Отто было достаточно времени, чтобы подготовиться к разговору с дочерью, и все же он оказался не готов.
Агнес сама ему позвонила и напросилась в гости на субботу, сказав, что пора уже ей увидеть новое жилище отца. Отто ничего не оставалось, как условиться о времени и обеденном меню: сэндвичи и салат. Агнес сказала, что испечет сладкий пирог.
Прошло почти две недели с того неприятного разговора с Робертом у Уны дома, и не было дня, чтобы Отто не давал себе мысленного обещания незамедлительно поговорить с Агнес. Но дни шли, а он всё не мог решиться. Он клял себя за трусость, но, видимо, это было все, на что он оказался способен как отец. Поэтому, услышав в трубке голос дочери, Отто испытал одновременно облегчение и страх, но больше все-таки