Положив ладонь на плоский живот Уны, Отто замер, и Уна, повинуясь этому тайному знаку безусловного обладания, внезапно успокоилась, дыша часто-часто, приоткрыв опухшие от поцелуев губы. По ее телу прошла дрожь желания – или ужаса от того, что они собирались сделать, а может, и от того, и от другого.
– Уна… – прошептал Отто срывающимся голосом. – Любимая, родная…
– Не надо, – слабо отозвалась она, и в том, как она это произнесла, он безошибочно угадал разрешение.
Отто спустил вниз бретельки лифчика и обхватил губами маленький, цвета спелой вишни сосок. Уна охнула и выгнулась. Он с восторгом узнал этот характерный жест – первый отзыв на его любовные позывные, начало прелюдии, предварявшей основное действо, которого он жаждал всем своим естеством и о котором мечтал еще в больнице.
В этот момент раздался дверной звонок. От неожиданности Отто едва не свалился с дивана. Уна вскрикнула и принялась судорожно шарить рукой под грудью, пытаясь вернуть лифчик на прежнее место.
– Спокойно, – сказал Отто, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Может, соседи.
Звонок повторился. Визитер держал палец на кнопке, отчего квартира наполнилась невообразимой какофонией звуков: судорожных трелей с мелодичными завываниями, замирающими на самой высокой ноте и вновь переходящими в крещендо. Вскочив, Отто рванул в прихожую, но в дверях комнаты остановился и обернулся. Уна с напряженным, абсолютно белым лицом сидела на диване, прижимая к себе платье, и смотрела на Отто широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.
Отто пригладил волосы, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, постаравшись абстрагироваться от невыносимой трели, разрывающей барабанные перепонки. Отщелкнул оба замка и распахнул дверь.
Он сразу узнал верткого парня в черной куртке, следившего за ним тогда возле дома Уны. Парень стоял на лестничной площадке, не делая попытки войти – просто смотрел на Отто и молчал.
Отто, опешивший больше от неожиданности, чем от испуга, так же молча смотрел на него. Он готов был дать отпор, если визитер вознамерится прорваться в квартиру, и в то же время отчетливо сознавал, что низкорослый и внешне щуплый парень гораздо сильнее его, что под мешковатой курткой скрываются стальные мускулы, а в невидимой кобуре наверняка ждет своего часа пистолет.
В следующую минуту парень развернулся и стал неторопливо спускаться по лестнице, беспечно насвистывая. Точно так же, как секунду назад смотрел ему в лицо, Отто теперь смотрел ему в спину, окончательно растерявшись и не понимая, что происходит.
Когда визитер скрылся из виду, Отто стряхнул оцепенение, вернулся в комнату и спокойно сказал:
– Ложная тревога.
– Кто приходил? – спросила Уна звенящим от напряжения голосом.
Она была уже полностью одета и стояла, прислонившись к шкафу, словно не доверяла ногам.
– Не знаю, – солгал Отто.
– Там что, никого не было, за дверью?
– Был. Парень какой-то. Наверное, квартирой ошибся.
– Я ухожу.
Уна направилась к двери.
– Подожди!
Отто схватил ее за руку, но она с внезапной силой вырвалась:
– Хватит! Больше я на эту удочку не попадусь. Не надейся снова затащить меня в постель.
– Я и не собирался. Просто пережди немного, ладно?
– Значит, это был соглядатай Наставника?
– Возможно. Я не уверен, но лучше перестраховаться. Я хочу защитить тебя…
– Защитить? – повторила Уна, горько усмехнувшись. – Хорош защитник.
Схватив с вешалки пальто, она распахнула дверь и убежала.
14. Курсы
Институт переквалификации располагался на окраине города. Это было массивное многоэтажное здание, состоящее из соединенных крытыми переходами корпусов с высокими окнами. Корпуса состояли из множества кабинетов, лекционных залов, мастерских, лабораторий и компьютерных классов.
В центральном корпусе обучали наиболее сложным и высокоинтеллектуальным профессиям, связанным с наукой, медициной, техническим прогрессом и исследованиями в области космоса.
В «левом» корпусе (то есть расположенном слева от центрального) велась подготовка обслуживающего персонала: водителей, слесарей, сантехников, парикмахеров, поваров, портных и проч.
«Правый» корпус был отведен творческим специальностям. Здесь проходили переквалификацию будущие художники, писатели, актеры, танцоры, музыканты, реставраторы, модельеры и дизайнеры.
Казалось бы, спустя полтора года с момента внедрения Правил Институт должны были упразднить за ненадобностью, ведь срок переобучения занимал не более года, и к этому времени все переобученные уже работали по новым специальностям. Однако Институт продолжал функционировать, пусть и не в прежних масштабах. Объяснялось это тем, что Правила позволяли каждому человеку в течение первых двух лет поменять выбранную им профессию на любую другую из Списка, но только по существенному поводу, каковыми считались, например, выявленная профнепригодность или ухудшение здоровья, не позволяющее занимать прежнюю должность. Таким образом, Институту предстояло работать еще примерно год – до истечения разрешенного срока смены профессии и времени, необходимого на повторное переобучение.
Отто наверняка был единственным первичным обучающимся в Институте – все остальные ученики успели сменить как минимум одну профессию. Он должен был являться на занятия с понедельника по пятницу, строго к девяти утра; опоздания фиксировались, и за них, как и за неявку без уважительной причины, предусматривалась система наказаний вплоть до лишения стипендии. Чтобы успеть к началу занятий, Отто приходилось вставать затемно и выходить из дома в половине восьмого. Первую неделю он безостановочно клял в душе Правила, Институт, живопись, преподавателя, пассажиров в набитом битком автобусе, утренние морозы и хронический недосып; но постепенно вошел в колею, а однажды поймал себя на мысли, что занятия живописью начинают ему нравиться.
Отто не обманывал Уну и не обманывался сам: навязанное Правилами поприще действительно открылось ему с новой стороны. Он стал находить своеобразную прелесть в строгой чистоте линий, проведенных карандашом по белому ватману, в определении перспективы и ракурса, в игре света и тени, но прежде всего – в воплощении задуманного: переносе абстрактной идеи из головы на бумагу, рождении законченного образа из первоначальной пустоты, переходе от зеро к сущности. Отто не сразу понял, что все это – и задумка, и поиск пути, и мучительно-радостное воплощение, не говоря уже о конечном результате, фактически повторяет этапы создания романа. Получалось, что живопись – сродни писательству, только в живописи вместо слов на бумаге присутствовал зримый образ; то, что раньше Отто приходилось объяснять витиеватыми фразами, теперь достаточно было отобразить более-менее правдоподобно, чтобы быть понятым. Чтобы передать, например, сочность спелой груши, Отто-писатель прибегал к таким же сочным эпитетам, тогда как Отто-художник просто добавлял лишний мазок на нужную часть нарисованного плода, и блеклая кожура словно по мановению волшебной палочки начинала играть новыми красками, в прямом и переносном смысле слова.
Посетив первые десять занятий, Отто со страхом осознал, что находится на пороге бесконечного и трудного пути, и не факт, что из этой затеи