Сквозь струи дождя Отто видел размытые контуры арестантов, сидящих на палубе с отрешенными лицами. И эта покорность была страшнее всего, страшнее даже конечной точки их маршрута.
В его душе медленно поднималась волна протеста. В области солнечного сплетения зрела слепая ярость, направленная на самого себя, на арестантов и охранников, на френча с Куцем и на всех тех, с кем ему предстояло встретиться на Острове. Он не хотел быть козлом отпущения, одним из тысяч тех несчастных, кто попал в жернова Правил. Он не совершил ничего дурного, во всяком случае, ничего такого, за что полагалась смерть – причем не благословенно-быстрая, а мучительно-медленная.
Баржа вышла на середину реки и теперь медленно ползла против течения, стеная и содрогаясь, словно подыхающее от старости живое существо. В сером сумраке рассвета Отто видел удаляющийся берег, подсвеченный редкими огнями просыпающегося города, который он покинул навсегда.
Где-то там, в своей уютной постели, спала Ульрика; где-то там, глубоко под землей, в огромной карстовой пещере, спали, а быть может, бодрствовали Уна и Агнес, не подозревающие о скорой облаве; где-то там, в застенках тюрьмы, страдал Роберт, уже давший против себя показания. Все люди, с которыми когда-либо сводила Отто судьба, остались в прошлом, и ни о ком из них он не жалел, кроме Уны и Агнес.
А ведь он еще может их увидеть, вдруг подумал Отто. На Острове – если их привезут туда вслед за ним. Эта простая и, в общем, вполне здравая мысль потрясла его. Ему стало так страшно, что это и в самом деле может произойти, что он увидит Уну, сломленную пытками, и Агнес с плоским животом, без ребенка внутри, что он вскочил и побежал по узкой палубе, спотыкаясь о ноги арестантов, поскальзываясь на мокром настиле, задыхаясь от ужаса. Бежал он недолго и вскоре был схвачен за шиворот бдительным конвоиром, гаркнувшим:
– Ты куда собрался? А ну сядь на место!
Тяжело дыша, Отто смотрел на него безумным взглядом и не двигался. Конвоир отпихнул его от себя и, брезгливо вытерев руку о непромокаемый плащ, угрожающе повторил:
– Сядь! Кому сказано?
– Смотрите! – крикнул вдруг кто-то. – Впереди! Там, впереди… это Остров?
Арестанты задвигались, зашелестели. Послышались голоса: «уже… так быстро?», «неужели…?», «нет… верно, показалось…». Забыв про конвоира, Отто двинулся вперед, к носу баржи, где толпились люди, что-то высматривающие впереди.
Он увидел смутные очертания медленно приближающейся темной громады, похожей на осколок суши посреди бесконечной серой пелены воды и неба.
«Остров!» – вспыхнуло в его мозгу.
Поддавшись внезапному импульсу, он стремительно перемахнул через низкое ограждение, прыгнул в воду и камнем пошел ко дну.
Единственное, о чем он успел подумать, прежде чем его легкие заполнились водой, было:
«Свободен! Я снова свободен…».
И наступила темнота.
35. Пробуждение
Отто открыл глаза. Он лежал в незнакомой комнате, по виду – больничной палате. Высокий белый потолок. Белые стены. Белая дверь в дальнем конце. Слабый запах лизола. Приглушенный свет, льющийся откуда-то сбоку.
Ему хотелось пить. Во рту пересохло, шершавый язык царапал нёбо. Должно быть, он не пил уже очень давно. Отто осторожно повернул голову, которая показалась ему чужой – как и все тело, накрытое простыней до середины груди. Внезапно его охватил страх: а если он парализован?
Путаясь в простыне, Отто выпростал обе руки и облегченно перевел дух. Потом пошевелил ногами.
Страх отступил, осталось только удивление.
– Отто! – раздался сдавленный вскрик, и к кровати бросилась женщина.
В первую минуту он не узнал ее. На женщине был белый халат, наброшенный поверх платья; на голове – больничная шапочка, из-под которой выбивались темные вьющиеся волосы.
– Уна? – пробормотал он. – Уна, что ты здесь делаешь?
– Ты очнулся, Отто, милый! Слава Богу! – опустившись на колени перед кроватью, Уна осторожно обняла его и поцеловала в лоб. – Как мы волновались за тебя, мы думали…
– Я в больнице? Что со мной случилось? Почему ты плачешь?
– Тебя сбила машина. Ты был в коме.
– В коме? – удивленно повторил Отто. – И как долго?
– Почти три года.
– Три года?! Невероятно. Это же чертова уйма времени!
– Тсс, тише. Тебе нельзя волноваться. Сейчас я позову доктора.
– Доктора? – настороженно переспросил Отто. – Какого?
– Доктора Порвиса, твоего лечащего врача. Он предупреждал, что ты можешь очнуться в любую минуту, и позволил мне дежурить в твоей палате…
– Ты медсестра? Работаешь в этой больнице?
– Нет! – Уна удивленно посмотрела на него. – Почему ты так решил?
– Кто же ты тогда?
– Я художница. А ты писатель. Неужели забыл?
– И мы по-прежнему женаты?
– Конечно. Неужели ты думал, что я могу с тобой развестись? Сейчас я принесу воды, ты, должно быть, ужасно хочешь пить. И заодно позову доктора. Жди, я быстро! – Уна пропала за дверью.
Откинувшись на подушку, Отто закрыл глаза. Сердце бешено колотилось, словно он пробежал полумарафон или чего-то смертельно испугался. Какие-то смутные обрывки проносились в его голове… Дождь… палуба… темная бездна ледяной воды… Кошмар, от которого он проснулся. Но как же долго он спал! И сколько всего ему приснилось.
Дверь снова открылась, и вошел врач – пожилой улыбчивый мужчина. «Ежи Порвис. Врач высшей категории», значилось на бейджике, пристегнутом к его халату. Он дал Отто напиться и сказал, потирая руки словно в предвкушении чего-то приятного:
– Так-так, голубчик. Вы наконец-то решили нас порадовать.
– Уна сказала, я почти три года был в коме…
– Да, и чудесным образом из нее вышли. Вы что-нибудь помните?
– Только смутные обрывки… и абсолютно не помню, как меня сбила машина.
– Это нормально. Память постепенно к вам вернется. Вам надо побольше спать и не подвергаться эмоциональным перегрузкам. Поэтому все посещения, – доктор перевел строгий взгляд на Уну, стоящую у него за спиной, – строго дозированно и только по моему разрешению, вы поняли?
– Конечно, доктор.
– Я назначу обследования, но это всё завтра. Сейчас – отдыхать!
Когда врач вышел, Уна присела на краешек кровати и взяла Отто за руку.
– У тебя что-нибудь болит? – прошептала она, глядя на него с любовью и смаргивая слезы.
– Голова. Как будто внутри лежит камень и давит изнутри.
Отто осторожно провел рукой по бритому черепу и с отвращением отдернул пальцы, нащупав бугорчатый шрам, опоясывающий голову сзади практически от уха до уха.
– Мне вскрывали черепушку? – удивленно спросил он.
– Пришлось делать трепанацию. Ты упал и сильно ударился головой,