— Нет. В особняке работают архивариусы и мои люди. Там теперь скучно, только пыль да пепел. Нас ждут в другом месте.
Он подошел к окну, заложив руки за спину.
— Нам нужно поговорить с первоисточником. Напрямую.
Я замер с сапогом в руке.
— Вы о Берге? Он здесь?
— Он в надежном месте. Одевайтесь живее. Экипаж ждет.
Пока я натягивал мундир и наскоро умывался ледяной водой из кувшина, лакей принес поднос с нехитрым завтраком — каша, хлеб, кофе. Я запихивал еду в себя механически, понимая, что силы понадобятся. Лишь позволил себе с неким удовольствием растянуть момент распития кофе. Иван Дмитриевич молча ждал, вертя в руках перчатки.
Мы вышли на улицу. Москва шумела обыденной жизнью — торговцы кричали, повозки грохотали по брусчатке. Никто из этих людей не знал, что вчера ночью решилась судьба их мира. Что где-то рядом лежит чертеж танка, а в подвале сидит человек, готовый взорвать их уютный девятнадцатый век к чертям.
Карета была закрытой, без гербов. Окна зашторены. Мы ехали долго, петляя по переулкам. Наконец, колеса застучали глуше — мы въехали в какие-то ворота.
— Приехали, — коротко бросил Иван Дмитриевич.
Я вышел и поежился.
Мы были во дворе мрачного каменного здания с узкими окнами-бойницами. Здание Тайной канцелярии. Место, о котором в приличном обществе говорить не принято, а думать — страшно.
Нас встретил комендант. Он молча поклонился и повел нас внутрь.
Лестница вела вниз. С каждым пролетом воздух становился всё тяжелее, гуще. Он пах сыростью, плесенью, старым камнем и чем-то еще… Неуловимым запахом человеческого страха, который въелся в эти стены за столетия.
Мы спускались всё ниже и ниже. Казалось, мы идем к центру земли. Коридоры становились уже, своды — ниже. Звуки города сюда не долетали. Здесь царила своя, особенная тишина, нарушаемая лишь гулким эхом наших шагов и иногда — далеким, едва слышным лязгом железа или чьим-то приглушенным стоном.
На втором подземном уровне стало совсем холодно. Факелы в железных кольцах на стенах давали неровный, пляшущий свет, отбрасывая длинные тени.
— Сюда, — указал комендант, сворачивая в боковой коридор.
Здесь было всего три двери. Массивные, обитые железом, с крохотными смотровыми оконцами. Это был «спецблок». Изолятор для тех, кто слишком опасен даже для каторги.
У средней двери стояли двое часовых. Гренадеры, рослые, неподвижные, как статуи.
Иван Дмитриевич кивнул им. Один из часовых достал связку ключей, звякнувшую в тишине как колокольчик прокаженного.
Скрежет замка резанул по ушам. Тяжелый засов сдвинулся с неохотным стоном.
— Он буйный? — спросил я шепотом, чувствуя, как пересыхает в горле.
— Он бешеный, — ответил Иван Дмитриевич спокойно. — Но надежно зафиксированный. Прошу.
Дверь отворилась.
Камера была маленькой. Каменный мешок. В углу — ведро. Нары. И цепи.
Человек был прикован к стене. Кандалы на руках, кандалы на ногах. Короткая цепь не давала ему ни сесть, ни лечь по-человечески, вынуждая стоять в полусогнутом положении или висеть на руках.
Он поднял голову.
Леонтий Берг. «Инженер». Тот, кто хотел перекроить историю.
С момента нашей встречи в особняке он изменился. Дорогой сюртук превратился в грязные лохмотья. Лицо опухло, один глаз заплыл фиолетовым отеком, губа рассечена и запеклась коркой. Но взгляд…
Взгляд остался прежним.
Это был взгляд не узника. Не жертвы. Это был взгляд хищника, которого поймали в сеть, но который всё еще уверен в своем превосходстве над ловцами. В его глазах горела холодная, концентрированная ненависть. Презрение к нам, к этим стенам, к самому времени, в котором он застрял.
Я сделал шаг вперед. Иван Дмитриевич остался у двери, скрестив руки на груди, наблюдая.
— Ну здравствуй, коллега, — сказал я тихо.
Берг дернул головой, отбрасывая слипшиеся волосы с лица. Он сплюнул на каменный пол сгусток крови.
— Пошел ты… — прохрипел он. Голос был сорванным, сиплым, но каждое слово сочилось ядом. — «Коллега»… Ты мне не коллега, Воронцов. Ты — ошибка. Системный сбой.
— Сбой в твоей системе? — спросил я, разглядывая его.
— В эволюции! — Он попытался рвануться вперед, но цепи натянулись с лязгом, ударив его о стену. Он поморщился, но не издал ни звука боли. — Ты убожество. Ты имеешь доступ к знаниям богов для этого времени, а используешь их, чтобы чинить лапти рабам!
— Я использую их, чтобы не дать миллионам людей погибнуть в мясорубке, которую ты готовишь, — ответил я жестко. — Танки, Берг? Газы? Ты серьезно хотел притащить Ипр и Сомму в 1811 год?
Он рассмеялся. Жуткий, лающий смех в каменном мешке.
— Я хотел ускорить прогресс! Война — повивальная бабка истории! Вы, гуманисты хреновы, вы только тормозите процесс! Россия должна сгореть! А ты… ты законсервировал гниль!
— Мы нашли твои бумаги, — сказал Иван Дмитриевич от двери. Его голос был ровным, безэмоциональным. — Твой «Перелом» отменяется. Наполеон не получит ни чертежей, ни поддержки.
Берг перевел горящий взгляд на него, потом снова на меня.
— Вали отсюда, «попаданец». Иди, строй свои телеграфы. Играй в солдатики. Твое время истекает. История не прощает тех, кто пытается ее гладить против шерсти. Ты думаешь, ты герой? Ты — помеха. И тебя сотрут.
Я смотрел на него и понимал: говорить бесполезно. Здесь не было ни капли раскаяния, ни тени сомнения. Только фанатизм. Абсолютная, кристалльно чистая вера в свою правоту.
Его голос менялся. Леденящий холод в интонациях сменился жаром лихорадки. Берг дергался в цепях, и металлический звон ударялся о каменные своды, создавая невыносимую какофонию. Он больше не говорил со мной как с равным, пусть и презираемым соперником. Он проповедовал.
— Гуманизм — это выражение глупости и трусости! — выкрикнул он, брызгая слюной. Глаза его выкатились, жилы на шее вздулись, словно готовые лопнуть под грязной кожей. — То, что вы называете милосердием, есть преступление против природы! Сильный должен господствовать, а не смешиваться со слабым, жертвуя своим величием!
Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к сырости подземелья. Эти слова… Я слышал их раньше. Не в этом веке. И не в учебниках по физике.
Иван Дмитриевич стоял неподвижно, его лицо оставалось непроницаемой маской, но я видел, как его пальцы слегка сжались в кулаки. Он не понимал контекста, но звериным чутьем сыщика ощущал исходящую от пленника тьму.
— Только рожденный слабым может считать это жестоким! — продолжал орать Берг, и