В моей голове щелкнуло. Пазл, который не складывался несколько последних суток, вдруг встал на место с оглушительной ясностью.
Никакой он не ученый. И даже не злой гений, каким я его себе рисовал, разбирая гениальные чертежи дизеля и радиоламп. Гений там, видимо, был только технический, украденный или зубрежкой вбитый в голову. А внутри…
— Смешение крови и снижение уровня расы — вот единственная причина гибели старых культур! — визжал он, срываясь на фальцет. — Вы, с вашей многонациональной империей, с вашими инородцами, вы обречены! Я хотел дать истинным сталь и огонь, чтобы выжгли эту гниль!
Я смотрел на него и видел не «Инженера».
Я видел бритоголового парня в тяжелых ботинках и бомбере, который в подземном переходе моего родного времени избивает ногами дворника-таджика. Я видел свастику, вытатуированную на плече, стыдливо прикрытую сейчас рукавом рваного сюртука. Я слышал пьяный бред на кухне в хрущевке о «жидомасонах» и «чистоте крови».
«Моя борьба». Он цитировал «Майн Кампф». Практически дословно.
Этот человек притащил в девятнадцатый век не только дизель и пулемет. Он притащил сюда самую грязную, самую страшную чуму двадцатого столетия. Он был не технократом. Он был обыкновенным нацистом. Скинхедом, возомнившим себя мессией, потому что волею случая или какой-то космической ошибки получил доступ к технологиям будущего.
Отвращение подкатило к горлу горьким комом. Мне стало физически неприятно находиться с ним в одном помещении. Воздух вокруг него казался отравленным.
Берг продолжал биться в истерике, его голос эхом отражался от стен:
— Те, кто хочет жить, пусть борются! А те, кто не хочет бороться в этом мире вечной борьбы, не заслуживают жизни! Я бы построил новый порядок! Железный порядок! Без вас, без царей, без всей этой… унтерменшской швали!
Я медленно выдохнул. Вся загадочность, весь ореол таинственного и могущественного врага развеялись, как дым. Передо мной был просто опасный психопат. Бешеная собака с гранатой в зубах.
— Ты больной придурок, — сказал я.
Тихо. Спокойно. Без ненависти. С брезгливостью, с которой смотрят на раздавленного таракана.
Берг поперхнулся на полуслове. Он уставился на меня, тяжело дыша, грудь ходила ходуном под лохмотьями.
— Что?.. — прохрипел он, не веря своим ушам.
— Ты не мессия, Берг. И не прогрессор, — продолжил я, глядя ему прямо в воспаленные глаза. — Ты просто мелкий, закомплексованный ублюдок, начитавшийся дрянных книжек. В том нашем времени таких, как ты, сажают в клетки или лечат электричеством. Тебе здесь, — я обвел взглядом камеру, — самое место.
Я развернулся к нему спиной.
Это был самый страшный удар для его эго. Я не стал спорить. Я не стал доказывать ошибочность его расовой теории. Я просто аннулировал его значимость.
Я встретился взглядом с Иваном Дмитриевичем и коротко кивнул на дверь.
— Уходим. Здесь больше нечего слушать.
Глава Тайной канцелярии, который всё это время наблюдал за сценой с холодным вниманием, молча отступил в сторону, пропуская меня.
— Стоять! — заорал Берг за нашей спиной. Цепи рванулись с лязгом, словно он пытался вырвать кольца из камня. — Куда пошел⁈ Повернись ко мне, предатель расы! Я еще не закончил! Вы все сдохнете в грязи! Я проклинаю вас!
Мы вышли в коридор. Иван Дмитриевич сделал знак гренадерам.
Тяжелая дверь, обитая железом, начала медленно закрываться, отсекая вопли бесноватого.
— … вы ничего не стоите без меня! — доносилось из сужающейся щели. — Ничтожества!
Скрежет засова прозвучал как финальная точка.
Крики стихли, сменившись глухим, утробным воем, доносившимся сквозь толщу двери и камня. Я стоял в коридоре, глядя на пляшущий огонь факела, и чувствовал, как меня отпускает напряжение последних дней.
— Что это было, Егор Андреевич? — негромко спросил Иван Дмитриевич, поправляя перчатку. — Про борьбу, про расу… Бессмыслица какая-то.
— Это, Иван Дмитриевич, была идеология, — устало ответил я, направляясь к лестнице наверх, к свежему воздуху. — Страшная вещь. Страшнее пулеметов. И слава Богу, что мы заперли её здесь, в этом камне. Пусть она сгниет вместе с ним.
Глава 21
Мы с Иваном Дмитриевичем провели в особняке на Мясницкой еще три бесконечных дня. Снаружи Москва жила своей обычной жизнью: гремели экипажи, торговцы зазывали покупателей, где-то звонили к вечерне. А здесь, в кабинете поверженного «Инженера», время как будто остановилось.
Воздух был пропитан запахом старой бумаги, пыли и того особого, нервного электричества, которое возникает, когда двое людей касаются тайн, способных сжечь мир.
Мы сортировали наследие Берга, аккуратно сложенное архивариусами тайной канцелярии по стопочкам. Это была работа ассенизаторов истории. Отделить чистое золото технологий от ядовитых отходов его безумной идеологии. Дизель — в папку «Секретно, перспектива». Формулы пироксилина — в папку «Срочно, производство». А вот его дневники, полные рассуждений о расах и «жизненном пространстве»… они ложились в отдельную стопку, которую Иван Дмитриевич просматривал с таким брезгливым выражением лица, словно держал в руках дохлую крысу.
Несколько раз он возвращался к разговору в подземелье. Слова Берга, выплюнутые с пеной на губах, задели главу Тайной канцелярии глубже, чем я мог предположить. Для него, человека Империи, где служат и татары, и немцы, и грузины, этот зоологический рык был не просто непонятен — он был противоестественен.
— Егор Андреевич, — он отложил очередную тетрадь, снял пенсне и потер переносицу. — Я конечно, много встречал фанатиков. Видел раскольников, видел польских заговорщиков, видел якобинцев. Но там была… хоть какая-то логика. Искаженная, страшная, но логика. А здесь? «Вечная борьба», «очистка пространства»… Откуда эта чернота? Какой дьявол нашептал ему это?
Я сидел напротив, разбирая чертеж роторного экскаватора, и понимал: пришло время поговорить начистоту. Насколько это вообще возможно между попаданцем и жандармом.
— Это не дьявол, Иван Дмитриевич, — сказал я, откладывая очередную запись Берга. — Это будущее. То самое будущее, которого мы пытаемся избежать.
Он поднял на меня тяжелый взгляд.
— Будущее? Вы хотите сказать, что через сто лет люди озвереют настолько, что начнут мерить друг другу черепа?
— Именно. И не просто мерить. А убивать на основе этих измерений. Миллионами.
Я встал и подошел к окну. Стекло было холодным.
— Вы спрашивали, почему он так говорил о Наполеоне? Почему