— Вы возьмете свои слова обратно, когда увидите, что я купил у повара.
Он помахал перед ней парой грязных белых «кроксов».
Оливия отбросила испорченные бумажные полотенца, схватила шлепанцы и, содрогнувшись, сунула в них ноги. Ее узкие стопы десятого размера едва поместились по длине.
— Я тут есть не буду.
— Правильное решение, — одобрил Тад. Когда они вернулись к столу, Бигс стоял в углу со старой караоке-машиной. — А теперь начинается настоящее веселье. Небольшой совет. Бигс не может попасть ни в одну ноту, но не говорите ему об этом.
— Точно-точно, — согласно закивал Ричи.
Пока Бигс обдумывал свои музыкальные возможности, Клинт Гарретт пытался загнать Тада в угол, чтобы поговорить о «кармане», чем бы это ни было, но тот отказался сотрудничать.
— Он меня терпеть не может, — весело просветил Оливию Клинт, когда Тад отошел к бару, чтобы заказать еще выпивку. — Но у него один из лучших футбольных умов в Лиге, и он отличный тренер. — Когда она недоуменно посмотрела, тот пояснил: — Лучшие запасные квотербеки из кожи вон лезут, чтобы сделать новичка лучшим игроком.
— Кажется, он не очень-то много занимается тренировками.
— Займется, как только начнется тренировочный лагерь. Тогда он весь в делах. Чувак примется вытаскивать меня из постели в шесть утра, чтобы посмотреть записи матчей. Никто не читает защиту так, как Тад Оуэнс.
Оливия поигрывала своей закрытой бутылкой чая со льдом.
— Так... если ты не возражаешь, я спрошу, если он такой классный, почему не стартовый квотербек вместо тебя?
Клинт дернул себя за бороду.
— Все сложно. Он должен был стать одним из великих, но у него есть эта штука с его боковым зрением. Пустячок, что не был бы проблемой при любом другом занятии. Только вот в нашем деле...
Выбор песни был таким же дрянным, как караоке-автомат, и заиграла «Achy Breaky Heart» Билли Рэй Сайруса. Микрофон очутился в руке у Бигса, и Оливия поморщилась, когда он начал безжалостно фальшивить. Следом он замучил «Part-Time Lover» Стиви Уандера. После этого он сделал перерыв, чтобы допить пиво и подойти к Оливии.
— Ти-Бо говорит, что вы известная оперная певица. Давай послушаем вас.
— У меня вокальный отдых.
— Я слышал, как вы сегодня утром делали какие-то упражнения по пению, — безжалостно напомнил Тад.
— Это другое.
Бигс пожал плечами и снова взял микрофон. Его «Build Me Up Buttercup» (песня группы "Фаундейшен" — Прим. пер.) звучало не так дурно, как «Part-Time Lover», но его исполнение «I Want to Know What Love Is» (песня рок-группы "Форейнер" — Прим. пер.) было настолько жутким, что другие посетители в конце концов взбунтовались. «Заткнись к черту!», «Выключи на фиг эту штуку!», «Сядь на место, придурок!».
Тад поморщился.
— Ну, теперь начнется.
Бигс сжал кулаки и продолжал петь, его лицо покраснело от гнева. Джуниор выглядел обеспокоенным.
— Если ты не заберешь у него этот микрофон, Ти-Бо, его в конце концов отстранят еще до начала сезона.
— Я не умею петь, — возразил Тад. — Ты сам спой.
— Черт, нет.
— Не смотри на меня, — предупредил Ричи. — Я пою еще хуже, чем он.
Клинт потерялся, толпа все больше зверела, и трое мужчин разом посмотрели на Оливию.
— Вокальный отдых, — повторила она.
Все трое поднялись в унисон. Тад взял под одну руку, Ричи под другую, и они подняли ее со стула. Пока Джуниор вмешивался, ее подтолкнули к микрофону как раз в тот момент, когда насмешки толпы стали громче и заиграла «Friends in Low Places». Тад аккуратно вытащил микрофон из рук Бигса.
— Лив передумала. Это ее любимая песня, и она хочет спеть.
— Оливия, — прошипела она.
К ее ужасу, Бигс передал микрофон. И вот она, La Belle Tornade, гвоздь Метрополитен, жемчужина Ла Скала, гордость Королевского оперного театра, стоит перед залом, полным пьяниц, с липким микрофоном в руке и мелодией кантри Гарта Брукса, звенящей в ушах. Оливия выдала под нее самое свое худшее. Идеально настроенное, но тихое исполнение. Нет открытых, округлых гласных. Никаких парящих высоких нот или резонансных низов. Нет даже намека на вибрато. Настолько обычное пение, насколько могла.
— Хватит! — завопил хулиган из конца бара, когда она дошла до финального припева.
— Давай посмотрим, что у тебя снизу! — кричал другой.
Не успела она опомниться, как весь бар, за исключением футболистов, принялся скандировать: «Хватит! Хватит!». Вспыльчивость, заставившая Оливию показать палец гнусным loggionisti (завсегдатаи галерки — ит.) в Ла Скала, взяла над ней верх. Она сорвала один из «кроксов», бросила его в ближайшего обидчика, а другой швырнула в зачинщика. Тад появился словно из ниоткуда, схватил ее за плечи и повернул к двери.
— А теперь мы смываемся отсюда.
По-видимому, она двигалась недостаточно быстро, потому что он подхватил все ее пять футов десять дюймов и сто сорок фунтов на руки и вынес наружу, не стукнувшись головой о дверь.
— Отпустите меня!
Он поставил ее, перетащил через улицу с односторонним движением, снова поднял и понес в переулок.
— Что такое..?
— Крысы.
Оливия схватила его за шею.
— Нет!
— Мы побудем здесь чуток, пока все не уляжется.
Она крепче схватилась за его.
— Ненавижу грызунов! — Переулок был узким, с металлическими пожарными лестницами, тянущимися по торцам кирпичных зданий, и стоящим на страже строем часовых из мусорных баков. — Я хорошо разбираюсь в жуках, и в детстве у меня была домашняя змея, но только не крысы.
Оливия почувствовала, как его передернуло.
— Я не большой любитель змей.
— Отлично. Вы разберитесь с грызунами, а я позабочусь о рептилиях.
— Идет.
Она крепко держалась, положив одну руку ему на грудь, желая и не желая прислоняться головой к его темно-синему блейзеру, осматривая местность в поисках крыс.
— Я слишком тяжелая.
— Я могу жать лежа три двадцать. У вас как минимум на сто пятьдесят фунтов меньше.
К тому времени, как Оливия подсчитала, он уже улыбался. Она иссушила его своим ледяным голосом.
— Мы можем идти сейчас?
— Еще несколько минут. — Тад прислонился к кирпичной стене, легко уравновешивая вес Оливии на руках. Она повернула голову. Ее щека коснулась мягкого хлопка его футболки. Он хорошо пах. Чистый лосьон после бритья с легким намеком на пиво. Она смотрела на свои грязные ноги. Что-то отвратительное прилепилось к верхней части подъема стопы. — Должен признаться, я был немного разочарован вашим пением, — сказал он. — Звучало неплохо — не поймите меня неправильно, — но вы не походили на первоклассную оперную певицу.
— Я же вам говорила. Я даю отдых своему голосу.
— Наверное. Но после того, как я услышал те впечатляющие упражнения, которые вы проделываете, это немного удручало.
Оливия ответила ему самым уклончивым «хм» и еще раз быстро просканировала окрестности на наличие грызунов.
— Полезайте в задний карман, — приказал Тад, — и достаньте мой телефон, чтобы я мог вызвать такси.
Она повернулась, прижавшись грудью к его груди, и потянулась между их телами, вниз по выпуклому бедру и — очень осторожно — легко провела рукой по изгибу того, что, совсем неудивительно, оказалось очень твердой задней частью.
Теперь Оливия прижималась к нему, обхватив его задницу, в то время как ее собственная висела в воздухе. — Я не могу… — Она нащупала выпирающий телефон у него в кармане. И почувствовала еще одну выпуклость. Быстро отдернула руку. — Не получается.
— Зато у меня получается.
Тад снова ее провоцировал. Она повернулась в полусидячее положение без телефона.
— Нам нужен новый план. — Оливия подумала о крысах. — Но не смейте меня опускать.
Тад усадил ее на крышку ближайшего мусорного контейнера, что мог сделать, как она поняла, с самого начала.
— Не убегайте.
Как будто она бы рискнула. Через несколько минут Тад нес ее из переулка в ожидавшее такси. Ни одному из них, казалось, нечего было сказать, пока они ехали обратно в отель. Тад смотрел прямо перед собой, на его лице играла полуулыбка. Оливия отвернулась от окна и почувствовала, что сама улыбается. Несмотря на грязь, пьяниц, угрозу крыс. Несмотря на самого Тада Оуэнса. Сегодня вечером Оливия впервые повеселилась за несколько недель. Ее улыбка исчезла, когда она подумала об Адаме, чьи дни веселья закончились навсегда.