Поскольку снег стал слишком глубоким, чтобы идти дальше, они просто стояли и любовались горным пейзажем. Тад не мог припомнить, чтобы когда-либо был с женщиной, которая так уютно чувствовала себя в тишине — ирония судьбы, учитывая ее профессию, — и именно он в конце концов нарушил молчание:
— Если тебе захочется вырваться на свободу с одной из твоих любимых арий, я буду рад послушать.
Она плотнее натянула шарф на шею.
— Воздух слишком холодный. Мы все безумно защищаем наши голоса.
Тад заметил. Она пила много воды, но никогда со льдом, и держала в спальне включенный увлажнитель воздуха. Также предпочитала довольно отвратительные травяные чаи. Однако он решил однажды заставить ее спеть для него. Слушать ее на ю-тубе приятно, но ему хотелось приватного выступления.
— Я готовлю кучу салата, — сообщила Оливия в тот вечер. — Если хочешь чего-нибудь еще, будьте паинькой и не ешь это при мне.
Во время похода у Тада разыгрался аппетит, но после всей тяжелой еды на этой неделе поесть салат звучало неплохо, особенно с учетом того, что он тайком положил в тележку курицу-гриль. Тем не менее, он не был бы мужчиной, если бы не запротестовал.
— Ты умеешь по-настоящему обломить, ты в курсе?
— Если бы ты умирал столько раз, сколько я на сцене, так бы не веселился.
— Резонно. — Он открыл бутылку красного и налил два бокала. — Расскажи, чем тебя привлекла опера?
— Мои родители преподаватели музыки на пенсии, и я выросла с музыкой в доме.
Пока Оливия собирала продукты, которые они купили, из холодильника, ее джинсы туго натянулись на заднице. Это была отличная задница. Такая, которую хотелось сжать в руках. Такая задница…
Он потерял нить разговора.
-... слушала джаз, рок, классику, все подряд. — Оливия выпрямилась, обломав ему удовольствие. — Мне нравилось пародировать оперных певцов. Я наряжалась в какие-нибудь нелепые костюмы и делал вид, что пою, преувеличивая все — жесты, вибрато, драматизм. Но когда мне было около четырнадцати, я перестала высмеивать оперу и начала всерьез пытаться подражать певцам. Вот тогда и начались мои формальные уроки. Мне повезло обучаться у замечательных педагогов, и я влюбилась в пение.
Тад протянул ей бокал вина.
— Вот одна из многих вещей, которые я не понимаю в опере... У нас намечается двухнедельный перерыв в Чикаго между окончанием наших обычных турне и нашим последним выступлением, большим гала-концертом в Чикагской муниципальной опере. По крайней мере, у меня есть двухнедельный перерыв. Ты же будешь на репетициях. Разве такую большую постановку, как «Аида», не требуется репетировать больше двух недель?
— Гораздо больше. Но не для опытного исполнителя. Я столько раз пела Амнерис в «Аиде», что мне не нужны шесть недель репетиций. Хватит двух, чтобы приспособиться к актерскому составу и ознакомиться с любыми изменениями в постановке. — Оливия указала на него своим бокалом. — А ты? Что тебя привлекло в футболе?
Тад открыл кран и сунул салат под холодную воду.
— Я всегда занимался спортом и был в нем хорош, что дало мне серьезные материальные блага. Трудно быть скромным, когда ты хорош во всем. — Он хотел рассмешить ее. Вместо этого она смотрела на него с чем-то, что почти походило на сострадание. — Но не так хорош, как Клинт Гаррет. — Тад ни за что не позволил бы ей копаться в его душе. — Всегда есть кто-то лучше, верно? Даже в твоем случае.
— Мне нравится конкуренция. Это заставляет меня больше работать, и не только над своим голосом. Хочу быть лучшей во всем — в языках, танцах, актерском мастерстве. Я классический ботаник.
Она казалась почти смущенной, признавая свою амбициозность, но ничто не восхищало Тада больше, чем добротная рабочая этика. Он начал было рассуждать по этому поводу, и тут заметил, что Оливия замерла. В одной руке она держала забытый помидор и смотрела в пространство, ее губы сжались, в глазах притаилась грусть. Тад задался вопросом, не подумала ли она о своем бывшем женихе, парне, который не смог конкурировать на ее уровне.
— Ты никогда не должна извиняться за то, что пытаешься быть лучшей, — сказал он.
Оливия одарила его улыбкой, которая вышла не совсем искренней.
— Не должна.
Поставив тарелки на колени, они ели в большой комнате и наблюдали, как над горами загораются звезды. Тад сидел недалеко от нее на диване. Оливия тайком на него посматривала. Он оказался не из тех мужчин, которые считали сексуальным таращиться на женскую грудь или незаметно шарить глазами. Вместо этого он прислонился к диванным подушкам со своей обычной ленивой грацией, положив лодыжку на противоположное колено, а руку вытянув на спинке. Оливия знала много красивых мужчин, но, несмотря на его остроты по поводу внешности, она ни разу не поймала его на том, чтобы он украдкой смотрел на себя в зеркало, и это ее интриговало.
Вместо того, чтобы включить телевизор, они разговаривали, когда им хотелось, и слушали джаз. Она познакомила Тада с новой вокалисткой. Он познакомил ее с саксофонистом, которого только что открыл для себя. Но когда он переключил плейлист с джаза на ее новый альбом, Оливия запротестовала.
— Выключи. Все, что я слышу, когда слушаю, — это мои ошибки.
Тад видел восторженные отзывы об альбоме, поэтому сомневался, что там было много ошибок, но достаточно насмотрелся видеозаписей своей игры, чтобы понять: вместо своих успехов он мог видеть только упущенные возможности.
Только когда Оливия собралась ко сну, вдруг стала ощущаться неловкость. Тад не мог припомнить, чтобы когда-либо проводил столько времени рядом с такой желанной женщиной, не переспав с ней. Все в Оливии кричало о сексе: груди, ягодицы, эта завеса блестящих темных волос. Затем ее ум и дерзость. Тад хотел ее. Секс с Оливией Шор не давал ему покоя со времен приключений в пивном баре «Феникс». Он не мог точно вспомнить, когда в последний раз ему приходилось делать первый шаг, но что-то в Оливии заставило его сунуть руки в карманы, а не попытаться ее обнять. Она была такой свирепой и сильной — готовой мстить за обиды и убивать эгоистичных любовников своими мощными ариями, но Тад видел и ее уязвимость. У него возникла тревожная мысль — мысль, которую до этой самой секунды он и допустить не мог, иначе как в курьезной манере. Что, если он не ее поля ягода?
Какой абсурд. Он же Тад Уокер Боумен Оуэнс. Ни одна женщина никогда не выступала в лиге выше его собственной. Он ведь звезда. А что Оливия..? Оливия Шор была суперзвездой.
Резко пожелав спокойной ночи, Тад направился наверх.
После ужина Оливия включила джакузи на уединенном балконе перед хозяйской спальней, где она остановилась, и теперь от воды в холодный ночной воздух поднималась пелена пара. Мышцы приятно ныли после похода. Несколько дней назад она обливалась потом в жару в Фениксе, а теперь смотрела на снег. Удивительная страна. Оливия разделась, открыла дверь и в одних шлепанцах осторожно прошла по обледенелому настилу и медленно погрузилась в горячую воду. Холодный воздух хлестал по лицу, а тепло окутывало тело. Она изучала чернильное, усеянное звездами небо. Это был бы идеальный момент, если бы она только могла избавиться от чувства вины, которое отказывалось ослабить хватку.
Сцена у могилы Адама была настолько из ряда вон выходящей, что ей самое место на театральной сцене. Когда его сестры, с ног до головы одетые в черное, возлагали два последних цветка на его гроб, Коллин, старшая из них, подошла к Оливии с искаженным горем лицом.
— Ты убила его. — Ее слова сначала звучали не более чем шепотом, но постепенно становились громче. — Ты довела его. Заставила его поверить, что у вас есть будущее, а ведь ты заботишься лишь о себе. С тем же успехом ты могла бы нажать на спусковой крючок!
Присутствующие уставились на них. Некоторые отступили. Другие придвинулись ближе, не желая упустить ни слова. Другая сестра Адама, Бренда, бросилась к Коллин, ее лицо зеркально отражало горе сестры. Оливия стояла парализованная, не в силах защитить себя от сказанной вслух правды, пока Рэйчел не потащила ее от них к машине.