— Не имел удовольствия, — сказал он, изо всех сил растягивая слова. — Но приближается мое тридцатисемилетие, и я бы, конечно, с удовольствием послушал хор, исполняющий «С днем рождения тебя», чтобы отметить это событие.
Редактор раздела светской хроники рассмеялась, но Прима даже не улыбнулась.
— Возьму на заметку.
Критик классической музыки задал несколько вопросов о концерте, который Прима дала в прошлом году в Фениксе, и о последующих выступлениях на европейских оперных сценах. Спортивный обозреватель спросил Тада о его режиме тренировок и о том, что он думает о перспективах «Кардиналов» в следующем сезоне.
Пейсли вновь впала в кому своего мобильного телефона. Маршан предложил еще вина.
— Для нас большая честь иметь двух таких опытных людей, как мадам Шор и мистер Оуэнс, в качестве новых послов фирмы. Оба они являются законодателями стиля.
Редактор раздела светской хроники обратила внимание на серые брюки Тада и малиновый кашемировый свитер с застежкой на четверть молнии.
— Какова ваша философия моды, мистер Оуэнс?
— Качество и комфорт, — ответил он.
— Многие мужчины не осмелились бы носить такой цвет.
— Мне нравится цветное, — сказал Тад, — но я не в трендах, и единственное украшение, которое ношу, — это отличные часы.
Редактор вскинула голову.
— Может быть, когда-нибудь и обручальное кольцо?
Тад улыбнулся.
— Я бы никому себя не пожелал. Слишком ненадежен. Кстати, что касается надежности, — он вытянул запястье, отрабатывая свою зарплату, — это то, на что я рассчитываю. Я ношу часы «Маршан» уже много лет. Вот почему меня привлекло их приглашение. Они превзошли сами себя с «Виктори780».
Анри просиял. Редактор светской хроники обратилась к Приме:
— А вы, мисс Шор? Как бы вы описали свою философию моды?
— Качество и дискомфорт.
Она удивила его, сняв туфли на шпильках.
Взгляд редакторши переместился с малинового свитера Тада на черно-белый ансамбль Примы.
— Кажется, вы предпочитаете нейтральные цвета.
— Я верю в элегантность. — Прима взглянула на Тада с открытым презрением. Что, черт возьми, с ней не так? — Ярко-розовый лучше всего придержать для сцены, — добавила она. — Я говорю только за себя, конечно.
Его свитер, черт возьми, не розовый. Он малиновый!
— Я очень привередлива, — продолжила она, возвращая свое внимание к редактору раздела светской хроники. — Вот почему «Каватина3» — идеальные часы для меня. — Она сняла часы и передала репортерше, чтобы та рассмотрела их поближе. — У меня напряженный график. Мне нужны часы, на которые я могу положиться, и которые в то же время дополнят мой гардероб и образ жизни.
Коммерческий ход.
Они ответили еще на несколько вопросов. Где жила мадам Шор? Чем мистер Оуэнс заполнял свое время в межсезонье?
— Мне нужно было отдохнуть от Манхэттена, — отвечала Прима, — и, поскольку мне нравится Чикаго, а он находится в центре страны, я сняла там квартиру несколько месяцев назад. Это облегчает поездки по стране.
Тад намеренно отвечал неопределенно.
— Я тренируюсь и присматриваю за всем, о чем из-за большой занятости не мог позаботиться в течение сезона.
Пейсли пропустила первый сигнал, что пора сопроводить репортеров обратно в вестибюль, но, наконец, до нее дошло. Когда они исчезли, Маршан объявил, что багаж Оливии и Тада доставлен в спальни, примыкавшие к противоположным сторонам гостиной. Анри обвел рукой гостиную и столовую, а также маленькую кухню.
— Как видите, это вполне удобно для интервью и завтрашней фотосессии. Шеф-повар будет готовить ужин для клиентов на их собственной кухне.
Голова Примы взлетела вверх, и ее драматические брови сошлись вместе.
— Анри, могу я поговорить с тобой?
— Ну конечно.
Они вдвоем направились к двери в коридор.
Тад был зол. Ей явно не нравилась идея, что они делят номер. Отлично. Она могла переехать в другую комнату, потому что он ни за что не отказался бы от этой большой террасы. С самого детства ему было комфортнее снаружи, чем внутри, и слишком долгое пребывание взаперти в гостиничных номерах, какими бы большими они ни были, заставляло его нервничать. Он никуда не собирался переезжать.
Оливия сделала всего несколько шагов, прежде чем поняла, что совершила ошибку. На дверях крепкие замки, и если она настоит на том, чтобы перебраться в другую комнату, Тад Оуэнс поймет, что она его боится.
Оливия дотронулась до руки Анри.
— Неважно, Анри. Мы можем поговорить позже. Ничего срочного.
Когда она подняла брошенные туфли на шпильке, Тад двинулся за ней.
— Просто чтобы вы знали... - обратился он. — Я не люблю ночных посетителей.
Она втянула воздух, бросила на него самый что ни на есть свирепый арктический взгляд и заперлась в своей комнате.
Тад услышал, как за ней щелкнул замок. Она смотрела на него с таким пренебрежением, что он почти ожидал, что она скажет что-нибудь оперное вроде: «На виселицу, свиньи!»
Анри просиял:
— Ах какая женщина! Она великолепна! La Belle Tornade.
— Дайте угадаю. «Красивая репа».
Анри рассмеялся.
— Нет, нет. Ее называют «Прекрасным торнадо» за силу голоса.
Тад не купился на «прекрасную»: только не с этими темными бровями и длинным носом. Что касается «торнадо»... больше подходит «Ледяной шторм».
Тад сделал несколько телефонных звонков и позанимался в фитнес-центре отеля, прежде чем вернуться в номер и принять душ. Через закрытую дверь спальни он услышал, как Прима распевает гаммы. Он слушал, как ноты поднимались и опускались, гласные звуки слегка менялись, от «ии» до «оу», затем несколько «ма». Это было завораживающе. В этом нет сомнений. Дама умела петь. Когда ее модуляция сменилась с высокой на низкую, у него пошли мурашки по коже. Как кто-то мог попасть в эти ноты?
Приближалось время обеда, и запахи, доносившиеся из кухни номера, обещали хорошую трапезу. Тад переоделся в фиолетовую футболку и черный металлизированный блейзер «Дольче и Габбана» с нагрудным платком бледно-лилового цвета с принтом. Это было немного чересчур даже для него, но у него был на то свой резон.
Из гостиной слышался голос Анри, и когда Тад вошел, начали прибывать гости. Все они были покупателями: один из местной ювелирной сети, пара из универмагов и несколько независимых ювелиров.
Прима появилась в черном бархатном платье в пол. Сначала внимание Тада привлекла ее грудь. Не очень большая, но достаточно полная, чтобы выступать над вырезом платья. Прима не загромождала вид никакими ожерельями, только пара серег. Ее кожа от природы была бледной, но на фоне всего этого черного бархата казалась еще бледнее. На запястье она носила «Каватина3» и множество колец на длинных пальцах. После обеда она уложила волосы в строгую косу, немного старомодную, но Тад должен был признать, что ей это шло. Вид у нее был внушительный, он готов согласиться.
Она изобразила свой обычный парадный выход — протянутая рука, отстраненная улыбка, царственная походка — и снова действовала ему на нервы. Тад хотел растрепать ее. Сбить ее с пьедестала. Размазать эту ярко-красную помаду. Вытащить шпильки из волос. Сбросить с нее одежду и надеть на нее потрепанные джинсы и старую толстовку со звездами.
Но каким бы богатым ни было его воображение, он не мог представить ее такой.
Тад ненавидел официальные званые обеды почти так же сильно, как и перехваты передач, но говорил со всеми. Он удивлялся, насколько хороша в светском общении Прима. Она расспрашивала гостей о работе, семьях и охотно рассматривала фотографии их детей. В отличие от Тада, ее интерес казался искренним.
Трапеза началась. Тад много не пил, поэтому завязал после двух бокалов вина, но у Примы, похоже, был луженый желудок. Два бокала, три, потом четыре. Еще один, когда все ушли, и они вдвоем направились в свои отдельные покои.