— Угадай что, детка? Ты вдруг чудесным образом выздоровела.
— Ты не понимаешь.
Оливия попыталась уйти от него, но он поменял позу, чтобы ее заблокировать.
— О, еще как понимаю. — Он сунул очки в карман куртки. — Ты Оливия, черт возьми, Шор. Величайшая меццо в мире!
— Я не величайшая…
— Ты на вершине своей игры. В стартовом составе! Чертово торнадо, а не какая-то двадцатилетняя самозванка, боящаяся открыть рот!
— Тебе легко говорить. Ты не...
— Перестань прикидываться дурой. — Тад сгреб ее за плечи. — Сегодня утром я слышал тебя отчетливо и ясно. Ситцпроба. Для тебя это значит все, и у тебя есть всего пять репетиций, чтобы подготовиться. Ты слишком много работала, чтобы поддаться этому дерьму. Твой голос именно на том самом месте, где тебе нужно.
— Ты понятия не имеешь…
— Ты пойдешь туда прямо сейчас и будешь петь до упаду. — Он действительно потряс ее! — Сделай это на одной ноге, стоя на голове или скосив глаза. Мне все равно. Ты возьмешь себя в руки и покажешь им, с кем именно они имеют дело. Ты меня слышишь?
— Да.
— Громче!
— Да!
— Хорошо.
И он ушел.
Оливия поправила воротник своего плаща и посмотрела вслед ему, грубияну спортсмену. Потом вышла из пустующего садика. Таду легко говорить. Он не понимал. Он ничего не знал о том, с каким давлением она столкнулась. Ничего о критиках, которые только и ждали, чтобы вгрызться в ее кости, о фанатах, которые ее бросят, о репутации, которая обратится в пыль. Ему никогда не приходилось сталкиваться…
А вот и нет. Тад точно знал, что она чувствует. Он играл через боль. Он играл, когда толпа его освистывала. Играл в палящую жару, в холодные снежные бури, когда часы показывали последние десять секунд. Играл под любым давлением и понимал, что она чувствует, так же хорошо, как и она сама.
Оливия подошла прямо к кабинету маэстро и постучала в дверь.
— Avanti.
Оливия ворвалась в кабинет.
— Маэстро. — Она уронила сумку у двери. — Я знаю, что пришла рано, но… Я готова петь.
Вышло хоть не блестяще, но и не совсем ужасно. У нее хромала поддержка дыхания, необходимая для того, чтобы придать ее вибрато уверенности или удержать некоторые ноты от провала, но она ни разу не сдулась.
Серджо все еще считал, что она страдает от последствий простуды, и его не слишком беспокоило то, что он услышал.
— Самое важное сейчас для вас — позаботиться о своем голосе.
Вернувшись в свою гримерку, Оливия позвонила по телефону. Голос, ответивший, звучал явно недовольно.
— Оливия Шор? Я не знаю такого имени ef6151.
Оливия проигнорировала выпад.
— Можно мне прийти сегодня? В час у меня длинный перерыв.
— Надо полагать. Принеси мне сливы. Фиолетовые.
Соединение прервалось.
Старушка встретила Оливию у дверей своей затхлой квартиры на Рэндольф-стрит. На ней было ее обычное черное саржевое платье и стоптанные розовые комнатные тапочки. Густые черные волосы с проседью были собраны в узел на макушке, а жесткие пряди торчали вокруг морщинистого лица с привычной алой помадой на губах.
— Можешь войти, — ворчливо поприветствовала она Оливию.
Оливия ответила милостивым кивком головы, которого, как она знала, ожидала Батиста.
Батиста Нери была одной из давних преподавательниц Оливии по вокалу, и ее Оливия намеренно игнорировала с тех пор, как потеряла голос. Батиста когда-то была опытной сопрано. Теперь она была одним из лучших оперных репетиторов страны. До безумия высокомерной, но при этом первоклассной преподавательницей.
Оливия поставила пакет со сливами на богато украшенный столик из красного дерева возле двери.
— Мой голос... - она сказала. — Он пропал.
— Ах, хорошо. — Презрение исходило из каждого слова Батисты. — Теперь ты найдешь мужа, который позаботится о тебе, и будешь каждый вечер готовить ему ньокки на ужин. — Она пренебрежительно махнула рукой. — Хватит этой чепухи. Давай-ка пой.
Когда позже в тот же день Оливия добралась до сцены репетиции, она обнаружила, что Лена Ходяк проходит через блокировку Амнерис для сцены Суда в четвертом действии. Оливия наблюдала, как Лена провозглашала: «Ohime! Morir mi sento... — Увы! Я так страдаю…»
Лена помахала рукой, заметив Оливию, и быстро ушла в зрительский зал, чтобы уступить Оливии сцену.
Было ощущение, что уже полночь, а не разгар дня. Оливия пела неважно для маэстро и лишь немногим лучше для Батисты. По крайней мере, Батиста отказалась от своей роли капризной примадонны и стала серьезной, когда услышала голос Оливии.
— Подними нёбо, Оливия. Подними его.
В конце урока Батиста прописала спрей для горла с прополисом и дополнительные упражнения для пресса, а также приказала Оливии прийти на следующий день.
Артур Бейкер, стареющий, но все еще красивый тенор, игравший Радамеса, пришел вместе с Гэри, режиссером. Несколько часов спустя пришло время репетировать вторую сцену первого действия, где Амнерис обманом заставляет свою служанку Аиду раскрыть свои истинные чувства к Радамесу, солгав, что Радамес мертв. Сара, как всегда, тщательно подготовилась, но химия, которую они когда-то разделяли на сцене, исчезла.
Оливия никогда не была так счастлива, когда этот день закончился. В пять часов, открыв дверь гримерки, она увидела Тада, распростертого на ее шезлонге и ожидающего ее.
— Как ты сюда проник? — требовательно спросила она.
— Я известный футболист. Я могу войти куда захочу.
От сцены, как ее возлюбленный играет роль высокомерного засранца, у нее поднялось настроение.
— Могла бы и не спрашивать, — сказала она, закрывая за собой дверь.
— Плохие новости. — Тад лениво скрестил лодыжки. — Кто-то угнал твою машину.
Она посмотрела на него с подозрением.
— Есть идеи, кто бы это мог быть?
— Наверное, Гаррет. Он еще тот наглец.
— Понятно. — Она вспомнила запасной комплект ключей от машины, который неосмотрительно оставила на комоде в его гостевой спальне. — И по чьему указу он мог совершить это конкретное преступление?
— Я почти уверен, что он все это провернул сам.
— А я совершенно уверена, что он этого не делал.
Тад мотнул головой в сторону ее ванной комнаты.
— Хочешь, проделаем это там?
Ее ответ был для него столь же неожиданным, как и для нее.
— Да. Да, хочу.
Они заперлись в маленькой ванной, сдирая с себя одежду и трогая друг друга — именно то, что ей было нужно, чтобы смыть из памяти весь этот день. В итоге они оказались частично обнаженными в тесном душе без воды, Оливия прислонилась к стене, ее штаны собрались вокруг лодыжки, джинсы Тада у него на коленях, оба неуклюжие и безумные — точно не в своем уме. Это была ведь не третья ночь. А уже пятый день, и этого не должно было случиться, потому что Оливия не могла продолжать любить мужчину, который не принадлежал ее миру, но в тот момент ее это не заботило.
А все же следовало.
— Что со мной не так? Это только усложняет ситуацию, — вопрошала она, приходя в себя.
— Только если ты этого хочешь. — Тад закрыл крышку унитаза и сел сверху, наблюдая, как она окончательно берет себя в руки. — Не хочу критиковать, Лив, но ты слишком напряжена.
— Заботиться о своей карьере — это не напряжение, — возразила Оливия встревоженным голосом и схватила расческу. — Чем ты сегодня занимался? Кроме того, чтобы устроить исчезновение моей машины?
— Купил пару новых акций и снова порылся в твоем портфеле. Тебе нужно скинуть Взаимный фонд Калистоги. В течение многих лет он был неэффективным. — Его нога коснулась ее сзади, когда он задрал лодыжку на колено. — Я также провел некоторое время с Купом и его женой Пайпер. Это Купер Грэм, последний великий защитник «Звезд».
— Пока не появился идиот.
— Идиот пока не из этой категории.
— Но он может им стать.
— Наверно, — неохотно согласился Тад.