«Таддеус Уокер Боумен Оуэнс!»
Ему было двенадцать лет, он ехал в машине с матерью и раздувался от самодовольства. Они направлялись на его баскетбольную тренировку, когда он назвал Минди Гарамагус шлюхой.
Его милая, кроткая мать съехала на обочину и наградила Тада со всего размаху пощечиной. Первый и единственный раз, когда она его ударила.
— Никогда не смей говорить так о женщинах! Как девушка становится шлюхой? Спроси-ка себя. Она что, все делает сама? — Слезы подступили к его глазам, когда мама посмотрела на него, как будто он был каким-то червяком. — Единственные мужчины, которые используют это слово по отношению к женщине, — слабаки, которые чувствуют себя бессильными. Не суди того, чего не понимаешь. Ты понятия не имеешь, кто она!
Его мать была права. Даже тогда он знал, что единственное, что было не так с Минди Гарамагус: она заставляла его чувствовать себя незрелым двенадцатилетним мальчиком, каким он и был.
Тем же вечером он получил аналогичный выговор от отца. Это случилось задолго до того, как слово «согласие» стало частью духа времени, но полученное внушение было громким и ясным.
Даже без лекций родителей Тад не мог представить, что когда-либо воспользуется женщиной. Какое удовольствие от секса, если он не нравится вам обоим?
Тад снова забыл свой телефон, но, черт возьми, он ни за что за ним не вернется.
Сколько бы денег ни предложил ей Маршан, Оливия никогда бы не подписала этот контракт, если бы знала, что будет путешествовать с Оуэнсом, а не с Купером Грэмом, как ей изначально обещали. У Грэма имелись жена, дети и безупречная репутация. Путешествие с ним было бы хорошим развлечением, в чем на настоящий момент она нуждалась как никогда.
Сильная мигрень, которая пряталась в засаде последние несколько дней, вернулась. Оливия сменила платье на черные штаны для йоги и длинный белый топ, легла на кровать и потянулась за наушниками, которые всегда брала в дорогу. Через несколько мгновений она услышала успокаивающую мелодию «Peace Piece» Билла Эванса.
Оливия попыталась расслабиться, но ее не могли успокоить даже будящие воспоминания созвучия одного из величайших джазовых пианистов в мире. Что-то в непоколебимом взгляде Оуэнса ее смутило. Даже более.
«Вы меня не знаете, леди, и ни черта не имеете понятия о моем характере».
Но она знала его характер!
Разве не так?
Оливия терпеть не могла неопределенности. Она выключила музыку и потянулась к телефону. Алисса ответила на звонок после второго гудка.
Когда-то они были близки, но теперь, когда ее бывшая соседка по квартире погрузилась в материнство, отдалились друг от друга, и с последнего их разговора прошел как минимум год.
— Эй, привет, знаменитость! — сказала Алисса. — Я скучала по тебе. Хантер, а ну-ка спускайся оттуда! Боже... Этот ребенок... Ей-богу, Оливия, никогда не заводи детей. Я побывала с ним дважды в отделении неотложной помощи только в этом месяце. Ты хоть представляешь, сколько вещей может засунуть в нос трехлетний ребенок?
Пока Алисса перечисляла точный список предметов, которые Хантер умудрялся спрятать у себя в носу, Оливия вспомнила, как раньше заставлял ее смеяться дерзкий юмор Алиссы.
— Так как у тебя дела? — продолжила Алисса. — Уже готова заняться «Тоской»?
Меццо-сопрано Оливии не очень подходило для этой роли, но Алисса всегда имела поверхностное представление об опере.
— Временный ангажемент, — ответила Оливия. — Я подписалась на рекламу часов «Маршан».
— «Маршан»? Скажи мне, что ты раздаешь бесплатные образцы.
— К сожалению нет. К тому же... — Она крепче сжала трубку. — Продвигаю бренд не одна. Я путешествую с Тадом Оуэнсом.
— Футболистом? Смешно до колик.
Мороз пополз по спине Оливии.
— Смешно?
— Сопрано и квотербек. Какое сочетание, правда? Он все такой же горячий? Великолепный мужчина.
Оливия вскочила на ноги, в животе у нее сгустился ужас.
— Алисса, я говорю о Таде Оуэнсе. Футболисте, который пытался тебя изнасиловать.
Алисса рассмеялась.
— Ой, да ладно, Оливия. Ты же знала, что это фальшивка. Помнишь? Я тебе все рассказала.
— Ты мне ничего такого не говорила! — воскликнула Оливия. — Ты сказала, что он затащил тебя в спальню. Прижал тебя. Ты тогда пришла домой в слезах. И ты говорила об этом еще несколько недель после случившегося.
— Я плакала только потому, что нас застал Кент, и я говорила об этом только тогда, когда он был рядом. Вспомни, какой он подозрительный. Не могу поверить, что ты забыла. — Она отодвинула телефон. — Хантер, перестань! Отдай мне это! — И вернулась к разговору. — Во всяком случае... Короче, было так, я встретила Тада на вечеринке как раз тогда, когда у нас Кентом наметилось все серьезно. Кент ушел поиграть в бильярд или что-то в этом роде, а мы с Тадом разговорились. То да се, и мы стали целоваться. Тут заходит Кент, и мне пришлось быстро придумать оправдание. Я тебе все это рассказывала.
— Ты мне ничего не рассказывала! — Оливии стало плохо. — Я же пыталась заставить тебя пойти в полицию.
— Ах, да... Теперь припоминаю. Я боялась, что если скажу тебе правду, ты расскажешь Кенту. Ты ведь всегда была праведницей. — На заднем плане включилась вода. — Вот, Хантер. Пей. — Вода отключилась. — Нет, ты можешь поверить, что я отказался от шанса завести отношения с Тадом Оуэнсом, потому что не хотела, чтобы такой неудачник, как Кент, бросил меня?
Оливия опустилась на край кровати и вцепилась рукой в матрас.
— Единственный неудачник, Алисса, это ты.
— Что ты так переживаешь? Я же не обвиняла его или что-то в этом роде.
— Ты обвинила его. В разговоре со мной.
— Ты что-то ему высказала?
— О, да. Я много чего высказала.
— Вот дерьмо.
— В самом деле дерьмо. — В своей спешке с осуждением Тада Оуэнса Оливия забыла, что Алисса сочетала в себе одновременно эгоизм и склонность к манипуляциям. Именно поэтому Рэйчел никогда ее не любила. Оливии следовало довериться мнению своей лучшей подруги. Она прижала руку к животу. — У ложных обвинений есть последствия, Алисса. Они заставляют настоящих жертв изнасилования бояться говорить, потому что те не думают, что им кто-то поверит.
— Успокойся, ладно? Хватит меня осуждать.
Голос Оливии дрожал.
— Вранье есть вранье, а лгать, как ты, — это предавать каждую женщину, подвергшуюся насилию.
— Господи, Оливия. Ты раздуваешь из мухи слона. Ты всегда считала себя лучше всех.
— Прощай, Алисса. И забудь мой номер.
— Эй, ты первая мне позвонила.
— Больше звонить не буду.
Оливия на себя злилась. Она уже несколько дней не могла ясно мыслить, но это не служило оправданием тому, как она напала на Оуэнса. Вот каким супергероем она оказалась. Как же, борец за справедливость! Как насчет раздатчика несправедливых тумаков? Она ведь знала, что на Алиссу не всегда можно положиться, и даже в пьяном бреду не следовало нападать на кого-то, не проверив факты. На ее совести уже висел Адам, и не стоило добавлять еще один прокол к списку своих проступков. Ей придется немедленно извиниться.
Оливия ходила по гостиной в ожидании, пока Оуэнс вернется из спортзала. В конце концов дверь открылась. Оливия попыталась подобрать нужные слова, но прежде чем она успела произнести хоть что-то, он прошел мимо, словно ее не существовало, и исчез в своей спальне.
Оливия снова принялась вышагивать. Какое мучение. Она приложила ухо к его двери и, услышав, как стихла вода в душе, поспешила к ближайшему дивану, скинула туфли и взяла журнал.
Никто не любит признавать свои ошибки, но ошибка Оливии слишком уж явная, и ее требовалось исправить. Когда все закончится, можно только надеяться, что Оуэнс не затаит злобу.
Оливия натянула на колено штаны для йоги, перевернула страницу журнала, не прочитав ни слова. Дверь наконец-то открылась.
Когда Оливия видела в Оуэнсе только сексуального хищника, его запредельная красивая внешность чудилась ей оскорблением. Но сейчас? Оуэнс облачился в темно-синий блейзер, линялые джинсы, серую футболку и, возможно, был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо встречала. Густые темные волосы, ярко зеленые глаза с темными бровями и густыми ресницами, скулы, которые попадают в золотую середину между слишком заостренными и слишком округлыми. Идеальные верхняя и нижняя губа. Если бы Оливия родилась с его внешностью, а не обладала собственными выразительными чертами, возможно, ей пришлось бы легче. Все это совершенство потрачено впустую на человека, который зарабатывал на жизнь бросанием футбольных мячей.