Я не знал, что делать. Я заплакал. Фотографий у меня не было. Хотел написать ей ответ, но не знал, как объясниться. Глубокой ночью я снова открыл фотоаппарат, но чуда не произошло — он был пуст. Отца тогда впервые заперли в «коровнике» [13], дома было очень тихо.
Я понял, что как прежде больше не будет.
На следующий день, проходя мимо ее окон, я увидел, что туда уже заселилась другая семья.
У них была толстощекая дочка, которая говорила со смешным акцентом.
На белой стене в первом подъезде по-прежнему было написано: «Большой Цзоу и маленькая Си — жених и невеста».
Я начал стирать надпись, и со стены посыпалась штукатурка.
В том далеком месте, куда вели эти слова, наверняка шел снег.
Куриная кровь
У меня много летних воспоминаний.
Как-то спорили с соседом насчет того, какой водой лучше мыться, чтобы освежиться, — прохладной или горячей? Так и не разобрались.
На моей памяти отец круглый год мылся холодной водой. Даже в сильные морозы он набирал полванны, забирался туда так, что только нос торчал наружу, — зубы вовсю стучали. Через пятнадцать минут он вылезал, растирался до красноты большим полотенцем — это было одновременно и весело, и пугающе. С его одобрения я тоже один раз попробовал, не испугался, но и не позабавился. Как будто сам усложнил себе жизнь.
Отец быстро перенимал все модные методы оздоровления. В годы Великого голода, когда популярностью пользовались водоросли, он их замачивал; потом, когда стало модно пить морскую воду, тоже начал ее употреблять; затем были чайный гриб, махи руками, засушенный перец, занятия ушу на столбах «мэйхуа» и гимнастика цигун в кровати — все это он пробовал. Сейчас, в возрасте восьмидесяти лет, он все еще может писать кистью как большие, так и маленькие иероглифы, а также поднять тяжелую корзину с овощами. Думаю, в основном благодаря его уверенности в жизни и оптимизму.
Во времена «культурной революции» было популярно делать инъекции куриной крови, я видел, как у медицинского кабинета в очереди стояли мужчины и женщины с курами в руках, ожидая, когда медсестра, вся мокрая от работы, приподнимет крыло курицы, найдет артерию и обработает ее йодом, а затем введет иглу. Испуганная курица в руках хозяина закрывала глаза, не понимая, что ее кровь вот-вот потечет в вену человека. После процедуры птица, символизирующая высокие гуманистические идеалы, неуверенно стояла на полу, наверное думая, почему эти люди не пойдут туда, где есть очаг и кастрюля, не убьют ее, не обдерут перья и не приготовят, чтобы съесть, а вместо этого играют в странную игру с кровью, которая для них важнее, чем суп. И разве человек, в чьих венах теперь течет куриная кровь, не боится, что однажды сам окажется на крыше и начнет кукарекать?
Я переживал. Мой петух принес мне честь и славу в дворовых птичьих боях. Он был настоящим героем, и я не хотел, чтобы кровь героя оказалась в теле обычного человека (хотя я никогда не считал отца обычным человеком, но мне все равно было важно сохранить кровь и дух петуха неприкосновенными). В последнее время купить домашнюю птицу на рынке становилось все труднее и труднее. Казалось, что кровь половины людей на улице теперь смешана с куриной. Это все взрослые придумали. Дети любят кур больше, но им даже в голову не пришло бы установить с ними кровную связь.
Однажды, пока я был в школе, моего петуха одолжили соседям. У отца Сюй Фэна была хроническая диарея. Мы договорились, что одолжат только один раз. Вернувшись, я увидел петуха в гнезде. Когда я поднял его, он был легким, как лист бумаги, и дрожал. Под крыльями виднелись желтые следы йода — кровь героя пошла на лечение поноса. Он больше не пел на заре и не рвался в бой. Петушиные сражения во дворе превратились в восстановительные процедуры для бальных птиц — сколько воинов погибло от рук взрослых!
Я спросил у Сюй Фэна, выздоровел ли его отец. Он ответил, что нет, зато появился другой симптом — отец стал часто злиться. Сюй Фэн сказал, что его раньше никогда не били, но после инъекции куриной крови, из-за мелочи, связанной с нарезанием редьки, отец ударил его и даже начал размахивать ножом. Сюй Фэн предположил, что, наверное, это из-за того, что мой петух был слишком воинственным. Я точно не знал. Сюй Фэн тогда спросил, почему не взяли кровь курицы-несушки — тогда все стали бы добрее. Я ответил, что так нельзя, иначе потеряется революционный дух, петушиная кровь — это кровь революции, и не каждый может ее принять. Мой отец не смог, иначе ножом махал бы он.
Я помню, мы с ним тогда долго обсуждали пользу и вред инъекций.
В какой-то момент люди перестали колоть себе куриную кровь, но не потому, что послушали тех, кто говорил, что это вредно, — просто мода прошла.
По радио передавали: «Мясные куры вырастают за семь месяцев, съедают пятьдесят цзиней корма и приносят прибыль в размере шести юаней».
Кур теперь использовали только для еды — связь между ними и людьми утратилась, и пришло одиночество.
Мой район
Мы живем в районе Янфандянь; спрашивать о том, почему он так называется, глупо, я и не думал об этом, — некоторые названия улиц и районов мне не очень нравятся, а многие — не нравятся совсем. Ведь когда тебя здесь еще не было, это место уже так называлось, ты появился — ничего не изменилось, почему оно носит это название — непонятно, сколько оно еще будет его носить — тоже непонятно, ты живешь тут как гость.
«Я живу в Янфандянь», — произнося это, задумываешься, району-то ведь все равно, живешь ты в нем или нет, приезжаешь сюда или уезжаешь в другое место. Но с домом номер девять все было иначе: как только его достроили, он сразу стал нашим, у нас была крапивница от свежей краски в комнатах, те следы в подъезде оставлены нами, с нами связаны запах дома и его вид.
Когда пришел большой Ци с новостями, мы как раз увлеченно играли в «слона». Была зима, мы все ощущали запах пота, но, как ни странно, только собственного, не чужого. Было морозно, и запах пота приобретал некую ценность: иногда опустишь голову, а из-под воротника доносится он, такой родной, но этого не объяснишь другим — не поймут.
Большой Ци сказал: «Сегодня обнаружили могилу принцессы [14]. Копали тоннель метро, вот и нашли ее, внутри было очень много всего: шелка и сокровища, очень яркие и красивые, как будто театральные костюмы, с золотыми и серебряными нитями. Однако краски совсем выцвели, как будто выгорели на солнце, и от порыва ветра все превратилось в пыль. Рабочие разом замерли, как будто их руки, касавшиеся сокровищ, могли рассыпаться от одного движения… Как только открыли саркофаг, ветер стих, и стало очень светло, лицо принцессы было бледным и невероятно красивым, будто выточенным из нефрита. Из гроба доносился тонкий аромат. Ее глаза были открыты, смотрели загадочно, тая в себе легкую улыбку. Рабочие остановились, не зная, что делать. Принцесса до сих пор лежит в гробу…»
Уже смеркалось, и нам нужно было идти домой ужинать, однако мы этого не сделали. Всемером мы перелезли стену двора и, срезав путь, побежали к захоронению, его так и называли — могила принцессы, располагалось оно в паре километров от нашего дома.
Совсем стемнело, нашими ботинками с хлопковой подошвой мы отбивали что-то похожее на марш. Мы молчали, каждый думал о своей принцессе. Этим зимним вечером одна за одной показывались звезды, и мы шли посмотреть на принцессу — разве бывает что-то интереснее? Она уже умерла, на самом деле умерла, но это ведь настоящая принцесса! Там, где есть принцесса, должна быть и какая-то история. Если в нее попасть, ты как будто окажешься в другом мире, сплетенном из слов, обычному человеку такое не под силу.
Эта история, как спектакль, проигрывается другим миром для тебя, стоит только подумать об этом. Год за годом он не устает от этого представления. Я в самом деле мечтаю стать частью этой сказки, которую рассказывает беззубая бабушка или слепой в темных очках — не так важно, кто именно, главное — быть в ней.