Надеюсь, принцесса не превратится в пыль, как ее сокровища. Если она исчезнет, что останется, кусочки белого нефрита? Осколок фарфоровой чашки? Старые фотографии? Старые фотографии хранятся дольше, чем кусочки нефрита. Я видел, как после обыска в доме доктора Ши на полулежали старые фотографии. В молодости она была такой красивой, просто не узнать. Те старые снимки затоптали, на лицах были следы ног, но они все равно продолжали улыбаться — улыбкой, на которую кто-то наступил.
Наше прерывистое дыхание наполнило ночь беспокойным ожиданием. Мы не смели и мечтать о том, что нас ждало, я и представить себе не мог, что когда-нибудь увижу настоящую принцессу, принцессы ведь давно исчезли, а если какая-то осталась, то она теперь зовется «товарищ такая-то». Белая как нефрит мертвая принцесса — это очень увлекательно, она умерла принцессой, ее уже не назовешь товарищем, она не отзовется, поэтому она еще более взаправдашняя, чем живая принцесса, и мы вот-вот увидим ее.
Придя туда, мы увидели, как большой экскаватор копает землю под тусклым зимним светом фонаря. Так получилось: на месте, называемом могилой принцессы, не было того, что мы ожидали увидеть. Ничего не было — ни принцессы, ни нефрита. Только свежевскопанная влажная глина под ногами. Это место выглядело как обычная стройплощадка. Экскаватор продолжал копать, и никто кроме нас в этот момент не смотрел на него. Правда, смотреть было не на что: просто экскаватор, а мы хотели увидеть человека, хоть и умершего, но все же более интересного, чем машина, которая, в отличие от человека, никогда и не была живой… Кто, черт возьми, придумал заменить принцессу машиной и показывать ее нам, зачем нам смотреть на жалкий экскаватор? Мы очень расстроились и стали швыряться грязью в экскаватор, но он как ни в чем не бывало продолжал работать. Он не чувствует боли, он даже не представляет, что такое боль. Разве что-то, что не может почувствовать боль, способно понять горе другого человека? Машина может быть способна на это? Нет? Рука Фан Юна, швырявшая грязь, замерла. Он схватил обломок старой доски, но не стал его бросать. Мы пошли домой.
Я шагал опустив голову и не чувствуя запаха своего пота; мы растеряли весь пыл.
Если бы мы шли задом наперед, могли бы вспомнить, как представляли себе принцессу, эти фантазии уже слились с деревьями и деревянными ограждениями по краям дороги. Но, идя вперед, мы видели только экскаватор. Тогда мы начали идти задом наперед и болтать друг с другом; первым заговорил Фан Юн. Он сказал: «Мы поднялись на очень высокую гору и увидели принцессу, которая лежала в глубокой яме. Кто-то поставил вокруг нее свечи. Ее лицо слегка поблескивало в свете свечей, как будто она была жива. В тот момент на строительной площадке не было никого кроме нас, рабочие ушли обедать. Мы сидели на земле и смотрели на принцессу. В небе было всего семь звезд, остальные скрылись, луны не было. Когда мы встали каждый под свою звезду, принцесса вдруг заговорила. Она попросила нас забрать ее и спрятать. Она сказала: „Когда я скажу вам закрыть глаза, вы все их закроете, и тогда я буду спрятана в ваших взглядах. Когда вы снова откроете глаза, останется только круг свечей“. Мы поступили так, как она сказала, и, когда открыли глаза, ее уже не было. Оставался только круг горящих свечей. Теперь принцесса скрылась во взгляде каждого из нас. В каждом из наших глаз теперь присутствует часть принцессы, а в наших сердцах — она вся, целиком».
Мы шли, слушая историю, сочиненную Фан Юном. Она так увлекла нас, что каждый начал мечтать, добавляя свои детали. Вскоре кто-то придумал, что принцесса должна воскреснуть. Мы решили, что во время наших встреч принцесса будет появляться, стирать нам одежду и развлекать нас пением и танцами. Я понял, что в тот день мы так или иначе вплели нашу историю в сказку о Белоснежке, ведь мы ходили посмотреть на принцессу и нас было семеро. Теперь наши жизни было тесно связаны со сказкой.
Не желая возвращаться домой, мы стояли у входа во двор и придумывали продолжение истории. Наверху, в зимнем небе, мерцали звезды, наше тихое воображение излучало тепло.
Доска, найденная Фан Юном, была доказательством того, что все это случилось на самом деле. С каждым новым пересказом и дополнением история о могиле принцессы становилась все ярче и живописнее, и мы были ошеломлены тем, что слышали.
Одни рассказывали, что в ту ночь свечи поднялись из-под земли, а еще что семь демонов разорвали принцессу на части и всю ночь на строительной площадке было слышно, как они пожирают ее плоть. Другие — что ее драгоценности были пропитаны ядом и, если их надеть, немедленно умрешь. Говорили, что красота принцессы была опасной: один извращенец ночью набросился на нее, и нижняя часть его тела начала разлагаться. Называли и имя того человека — он возил уголь. Нам казалось, что его, всего покрытого черной пылью, специально выбрали для этой роли как своего рода месть за неземную красоту принцессы.
Мы не ожидали, что, пока одни сочиняют сказки, другие выдумывают истории о демонах и поедании плоти. Взрослые поистине отвратительны.
С каждым днем все больше народу стало приезжать смотреть на захоронение, автобусы были переполнены, многие шли пешком. В те дни толпы людей двигались вдоль западной улицы Чанъань, чтобы увидеть тело принцессы. Побывавшие там уносили с собой свои собственные истории о ней. Больше всего нас поразило то, что слово «экскаватор» не прозвучало ни разу. Мы почти поверили, что не были там на самом деле и что наши истории, наоборот, настоящие.
Большой Ци снова пришел и сказал, что заходил на стройку после обеда — никого уже не было, потому что повесили плакат «Не будь благочестивым потомком феодальной знати». По его словам, этот плакат был приклеен к экскаватору — так мы наконец услышали это слово.
Ребенок из кувшина
Когда я был маленьким, больше всего любил три типа магазинов: радиотовары, книжный и комиссионный. Мне вечно не хватало на проезд, и я ходил пешком. В те времена, как и сейчас, у начальных классов в субботу днем не было уроков, и мы шли гулять. Путь от Военного музея до Сидань занимал у нас больше часа. Каждый раз мы напоминали друг другу о том, что нельзя позволять незнакомцам трогать нас за голову. Взрослые пугали нас, что на улицах детей одурманивают и похищают. Метод был такой: руки смачивали галлюциногенным веществом и хлопали ребенка по голове. После этого мир сужался до размеров улицы за спиной злодея, по обеим сторонам бушевали волны, и ты не мог ничего сделать, кроме как последовать за ним. Похищенных детей обычно продавали тем, кто зарабатывал на жизнь уличными представлениями, те вырезали им язык и помещали тело в глиняный кувшин, а голова оставалась снаружи. Каждый день жертв подкармливали, их тела продолжали расти, заполняя сосуд. Потом уродцев выставляли на потеху людям. Таких детей называли детьми из кувшина.
Наслушавшись этих россказней, я твердо уверился, что однажды злодеи меня похитят и я стану таким ребенком из кувшина. Пройдет время, и я увижу в толпе зрителей своих маму и папу, мы почувствуем друг друга, и я выберусь из этого ада.
Этого не случилось. На улице мы часто наблюдали за взрослыми, но они никогда не обращали на нас внимания. Внешность некоторых мы находили подозрительной, других избегали, и каждый раз это превращалось в воображаемое приключение, после которого мы благополучно возвращались домой.
Со второго по шестой класс я часто гулял по улицам, иногда возвращался домой с наушниками или книгой. В комиссионный я ходил посмотреть на старые вещи: громоздкие напольные часы, расписные табакерки, скрипки без струн, деревянные радиоприемники с лампой «кошачий глаз», карманные часы, кожаные куртки, пропахшие камфорой, кальяны, ковры. Там продавалось очень много всего, у каждой вещи была своя необычная история, они все оказались в беде, как дети из кувшина.
Иногда кто-то подходил к прилавку, чтобы продать свои вещи. Например, открывал крышку часов, и человек за прилавком, надев специальный монокль, осматривал их и говорил: «Куплю за XX юаней, под залог — за XX юаней». Если посетитель не спешил, он оставлял часы на комиссию, если спешил, то соглашался: «Продаю!» Всегда найдется тот, кому срочно нужны деньги. Он оставлял часы, пересчитывал монеты и торопливо уходил.