Семена клещевины гладкие и похожи на маленькие глазки, под их твердой оболочкой — масло. Мы сажали их в землю, и к осени растение вырастало выше нас. Из его хрупких полых зеленых стеблей получались отличные снаряды для рогатки. Поверхность земли была усеяна семенами в колючей оболочке, которая, высохнув, легко трескалась.
Несъедобные семена можно было отнести в лавку и обменять на вкусные соевые лепешки, их поедание напоминало процесс наслаждения пирожными из слоеного теста — после на ладонях оставался масляный след.
Той весной мы насобирали больше двадцати семян клещевины и посадили на пустом участке земли прямо у дома. Рядом была сточная канава, ее черный ил служил удобрением, почву мы рыхлили с помощью куска жестяного листа.
Через три дня после посадки мы выкопали семена, чтобы взглянуть на них: во-первых, боялись, что они пропали, а во-вторых, хотели увидеть, начали ли они прорастать. Все было в порядке, кажется, только одно семечко не удалось найти. Мы даже переселили два муравейника, опасаясь, что муравьи утащат наши семена.
Пробившиеся сквозь землю ростки качались на ветру. Их оказалось всего десяток с небольшим, хрупких и нежных, — забрать их домой было невозможно, и мы очень переживали. Тем летом мы были похожи на надоедливых родителей, которые беспокоятся по каждому поводу.
Каждый день мы приходили проверять растения, а прежде чем уйти, поливали землю мочой. Считалось, что это помогает улучшить питательные свойства почвы. Поливали мы часто, иногда даже задерживали утреннюю мочу, чтобы принести сюда. Со временем земля пропиталась знакомым запахом, и мы знали, что чем сильнее этот запах, тем лучше растениям.
Они росли так быстро, что к летним каникулам стали едва ли не выше нас; их ветви были крепкими, а листья напоминали огромные лица. Теперь им уже не требовался особый уход, и по неосторожности можно было порезаться острым листом. Растения стали такими сильными, что мы почувствовали: они больше не нуждаются в нашей заботе. Клещевина казалась выше нас, она стала более независимой и зрелой, и, чтобы увидеть ее полностью, приходилось задирать голову. Это угнетало: растения проросли в наши сердца, но теперь стали чужими.
Мы больше не ходили туда каждый день, одна порция мочи под огромным кустом казалась незначительной. Растения сами росли и зеленели в любую погоду.
После начала учебного года клещевина с каждым днем становилась все желтее, а семена на ветках, как отличники, подготовившиеся к уроку, ждали, когда их соберут. Но мы не приходили: это была осень 1966 года, и все больше одноклассников занимались обысками, расклеиванием листовок, созданием организаций, общенациональным движением, уличными демонстрациями… До клещевины никому не было дела.
Часть вторая. Песчинки на ветру
Чашка
Уже двадцать два года у меня хранится эмалированная чашка; за все это время ею никто ни разу не воспользовался. Во время последнего переезда она нашлась в какой-то коробке, совершенно новая; красными иероглифами на ней было написано: «Почет и слава кампании „Ввысь в горы, вниз в села“», рядом красовался большой алый цветок, а под ним — зеленые поля-террасы.
Когда я смотрю на эту чашку, в ушах раздаются громкий бой барабанов и гонгов, а перед глазами всплывают революционные лозунги, соломенные веревки, деревянные ящики, новые ватники военного образца, слезы радости и печали, клятвы на крови, лампа, под которой мать допоздна шила матрас…
Шестнадцатое августа 1969 года, железнодорожный вокзал Пекина. Отец вышел из-за колонны в шапке с надписью «реакционный авторитет». Ему дали отпуск из «коровника», чтобы он проводил меня. В глазах за стеклами очков не было глубокой печали. Он принес мне скрипку и сказал, что на ней можно будет играть в свободное от перевоспитания нас бедняцким крестьянством время. Я взял у него инструмент, говорить ничего не хотелось. Все это время я мечтал уехать из столицы, оставить позади дом и район, где меня незаслуженно принижали.
Отец ушел еще до того, как поезд тронулся, сказав, что времени дали очень мало. Возможно, он знал, что не выдержит звонка, оповещающего об отправлении состава. Я уступил место у окна однокурснику. Когда прозвенел звонок, на перроне и в вагоне громко заплакали. Никогда в своей жизни я больше не слышал такого многоголосого рыдания, слезы текли бурным потоком. Я не плакал, а спокойно сидел, лить слезы было не о чем. В своем воображении я представлял Бэйдахуан местом, где наконец смогу дышать свободно.
Я впервые ехал в поезде и с волнением рассматривал бесконечно меняющиеся пейзажи за окном. Ночью никто не спал, все беседовали, шутили, дурачились. Сейчас я уже не вспомню, о чем всю дорогу говорила наша группа шестнадцатилетних подростков. Мы воспринимали это как короткое путешествие.
Бэйдахуан (Большая северная пустошь) — какое точное название. Над головой — небо, под ногами — земля, а между ними — человек. Наше дыхание кажется здесь совсем слабым, гораздо сильнее ощущается присутствие земли, облаков, звездного неба. Это мир природы, и люди — лишь незначительное дополнение к нему.
Первого октября 1969 года в округе Дэцзюнь провинции Хэйлунцзян, где находился Шестой полк Первой дивизии производственно-строительного корпуса, выпал снег. Казалось, зима наступила слишком рано: еще не успели достать теплую одежду, в бараках не было печей, да и растапливать их никто не умел. Ученики тридцать третьей группы, дрожа от холода, лежали на сцене недостроенного зала, слушая радиотрансляцию праздничной церемонии на площади Тяньаньмэнь. Знакомые голоса, приглушенные снежной завесой и плохим качеством звука полупроводникового приемника, были совсем далекими. Устав от холода и тоски по дому, все двадцать юношей молчали. Никто не знал, что сказать, да и слов не находилось.
Я достал скрипку, думая что-нибудь сыграть (хотя на самом деле знал лишь пару простых мелодий). Я заиграл русскую народную песню «Степь да степь кругом». Печальная история умирающего извозчика прекрасно сочеталась с заснеженным пейзажем за окном. Закончив, я отложил инструмент и заметил, что большинство ребят плачут. Кто-то отворачивался, прикрывал лицо руками, другие молча смотрели на меня глазами, полными слез. Я убрал скрипку в футляр и в этот момент почувствовал, как на него глухо закапали мои слезы.
Это был единственный случай, когда плакала вся наша группа, больше такого не повторялось. Слезы иногда сильнее огня, ведь чувства, переплавленные ими, становятся крепче железа.
Зубная паста
Шел 1971 год, к тому времени я провел в Бэйдахуа — не полтора года, большая часть ребят уже вернулась домой (сбежали, не взяв отпуск). Я не хотел бежать, потому что вопрос с отцом еще не был решен. В апреле я получил письмо, в котором он сообщал, что его освободили из трудового лагеря и дела выясняются, поэтому он надеется, что я смогу вернуться домой. Отпуск мне не дали. Тогда я решил бежать вместе с одноклассником.
Был май, снег только что растаял. Однажды утром мы, увязая в грязи, пробрались от стройки водохранилища до железнодорожной станции. Чтобы избежать проверки, дождались, пока поезд тронулся, и только тогда забрались в вагон.
Мы ехали без билетов, но не потому, что не было денег, — у нас было около тридцати юаней, которые планировалось потратить в Пекине. В то время почти все, кто бежал домой из деревни, ехали зайцем. Мы воспринимали это двухдневное путешествие как возможность потренировать силы и выносливость (звучит как нечто нереальное, но именно так мы тогда и думали).
Деньги нужно было как следует спрятать, иначе их мог отобрать контролер. Перед выходом я выдавил из тюбика больше половины зубной пасты, затем разорвал его верхнюю часть, засунул туда сложенные банкноты и аккуратно закатал край.
Мы благополучно доехали до Харбина.
Затем пересели на другой поезд и продолжили путь, но в Шуанчэнбао нас высадили. Было уже поздно, шел ледяной дождь. В грязном холодном помещении вокзала кроме нас почти никого не было. Только один бородатый мужчина с раной на лице все время крутился рядом, так что мы немного испугались. Поэтому стали ждать поезд снаружи. На улице было очень темно, и лишь через какое-то время мы увидели, что со всех сторон окружены коровами, я едва не врезался головой в круп одной из них. Стадо тихо стояло под холодным ливнем, и их беззвучное присутствие пугало еще сильнее. Мы вернулись. Бородатый подошел и сказал: