Операция «Убей Сэма добротой».
Моя рабочая неделя закончилась, а мой рейс в Бостон только завтра днем, так что у меня есть немного времени, чтобы попытаться растопить его ледяное сердце.
Я выглядываю из окна в сторону дома напротив. Его шторы плотно задернуты, но в этом нет ничего нового.
— Что ж, — говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь, — даже у Скруджа3 появился второй шанс.
Десять минут спустя я стою на крыльце дома Сэма, неуверенно держа в руке банку с печеньем. Ветер сильнее, чем я ожидала, он треплет мои волосы, когда я нажимаю на кнопку звонка. Внутри раздается слабый звон, а затем слышны шаги.
Дверь со скрипом открывается, и вот он, во всей своей вечно раздраженной красе. На нем темный свитер, который облегает его высокий силуэт, а волосы, как всегда, растрепаны. Его карие глаза сужаются, когда он смотрит на меня, и на его лице мелькает подозрение.
— Фрэнки, — говорит Сэм, глядя на праздничную жестянку в моих руках. — Что… это?
— Привет, сосед, — щебечу я с улыбкой. — Я принесла праздничные угощения.
— Зачем?
— Потому что скоро Рождество, — говорю я, стараясь не пялиться и не утонуть в этих зелено-карих глазах. Могут ли глаза загипнотизировать? Потому что его, наверное, могут. И, черт возьми, я пялюсь. Прочистив горло, я опускаю взгляд на печенье. — А ты выглядишь так, будто тебя не помешала бы поддержка.
Эти великолепные брови хмурятся.
— Мне не нужна поддержка.
— Она нужна всем, — возражаю я и сую коробку ему в руки, прежде чем он успевает возразить. — Это научно доказано. Что-то там про эндорфины, сахар и, не знаю, магию.
Сэм смотрит на банку так, словно это бомба, которая вот-вот взорвется.
— Я не ем печенье.
От такого богохульства у меня отвисает челюсть.
— Ты не ешь печенье? Что за монстр не ест печенье?
— Дисциплинированный, — сухо отвечает он, но в его глазах мелькает что-то — веселье?
— Давай, — говорю я, легонько толкая его локтем. — Всего одно. Ради науки.
Сэм вздыхает, слегка опустив плечи, как будто это общение уже истощило его силы.
— Хорошо. Одно.
Я с едва скрываемым восторгом наблюдаю, как он открывает жестянку и берет печенье в форме снеговика. Какое-то время разглядывает его, словно пытаясь понять, безопасно ли оно, а затем осторожно откусывает, впиваясь зубами в голову, прежде чем прожевать.
— Ну? — спрашиваю я.
Он жует медленнее, но выражение его лица по-прежнему невозмутимое.
— Все… хорошо.
— Хорошо? — повторяю я, скрещивая руки на груди. От этих двух слов все мое влечение к нему улетучивается. — И это все? Я несколько часов потела над раскаленной духовкой, а в ответ слышу «все хорошо»?
Его губы дергаются, и на долю секунды мне кажется, что Сэм вот-вот улыбнется.
— Лучше, чем просто хорошо, — неохотно признает он.
— Ух ты, а я-то думала, что британцы знают все слова, — вздыхаю я. — О, я должна была тебя предупредить, что они тоже пропитаны рождественским волшебством. — Я сияю.
Сэм закатывает глаза, но не спорит. Затем он перестает жевать.
— Погоди, это что, ты только что дала мне печенье с наркотиками?
— Что? — вскрикиваю я. — Нет. Боже, за кого ты меня принимаешь?
— За того, кто любит меня мучить.
Он прав. Очень маленькая — на самом деле не такая уж и маленькая — часть меня любит его раздражать. Но большая часть любит доставлять ему радость.
Я смотрю мимо него в дом и замечаю, что там нет никаких украшений. Ни гирлянд, ни елки, даже маленького грустного венка. Только голые стены и слабое свечение единственной лампы. У меня немного щемит сердце за него.
— Только не говори мне, — произношу я, склонив голову набок, — что ты вообще ничего не украсил.
Сэм пожимает плечами.
— Какой в этом смысл?
— Смысл в том, о, Гринч, что нужно праздновать, — говорю я, слегка повышая голос. — Чтобы в твоем доме было тепло, уютно и… живо.
Он прислоняется к дверному косяку, зажав банку с печеньем под мышкой.
— В моем доме и так хорошо.
Я качаю головой, и во мне смешиваются неверие и решимость.
— Ты правда не понимаешь, да?
— Чего не понимаю?
— Рождество — это не только украшения, печенье или подарки, — говорю я, размахивая руками. — Это про… связь. Про напоминание себе, что даже когда все плохо, есть что отметить. Разве тебе не с кем провести праздники?
Его лицо омрачается, но Сэм не отвечает, и я понимаю, что перешла черту. Но чего он не знает обо мне, так это того, что я болтушка. Хроническая болтушка, которая не умеет и не хочет молчать. А может, он и знает, и поэтому у него такое выражение лица.
— Ну, я имею в виду… я не хотела, чтобы это прозвучало так осуждающе. Конечно, если у тебя никого нет, это не так уж плохо. Я просто имела в виду… ну, с точки зрения логистики. Не с эмоциональной или даже романтической точки зрения. А теперь я говорю как психопатка.
Сэм моргает, и я продолжаю.
— Я просто хотела сказать, что ты можешь поехать со мной в Бостон. Мои родители любят бездомных, но не из жалости. А из чувства общности, как в фильмах «Холлмарк». И не потому, что ты бездомный. Я просто имела в виду — блин. В общем. Я отзываю свое предложение.
Ради всего святого, Франческа, замолчи. Сэм поднимает бровь.
— Наверное, так будет лучше.
— Но теперь я кажусь монстром, который тебя не пригласил. Я не это имела в виду. Просто… моя мама точно решит, что мы встречаемся, и мне придется объяснять, что ты не мой парень, а потом она начнет доставать лучший фарфор и спрашивать, как мы назовем ребенка. А мой папа — о боже, он попытается сблизиться с тобой на рыбалке и подарит тебе один из своих отвратительных праздничных галстуков…
— Фрэнки, — перебивает Сэм, поднимая руку. — Хватит болтать.
Я закрываю рот, чувствуя, как к шее приливает кровь.
— Верно. Да. Заткнуться.
Мы на секунду замираем в тишине, от которой веет смущением (полностью моим), а потом я делаю шаг назад и едва не теряю равновесие, зацепившись каблуком за деревянный пол. Он инстинктивно двигается, гораздо быстрее меня, и его свободная рука ложится на мою руку сквозь плотную ткань пальто. Это едва заметное прикосновение, скорее рефлекторное, чем что-то еще. Но то, как Сэм замирает после этого, когда наши взгляды встречаются, заставляет меня почувствовать нечто совершенно иное. Я прочищаю горло, делая вид, что не забыла на секунду, как дышать, и он опускает руку.
— Э-э, в общем. Печенье — это примирительный жест, это рождественское волшебство, а не наркотики. Приятного аппетита.
Сэм смотрит на меня, не отрываясь, а затем кивает.
— Спасибо.
Это короткое слово, но оно значит больше, чем я ожидала. Может быть, это потому, что я действительно не была уверена, что он его произнесет.
Уже поворачиваясь и собираясь уйти, я смотрю вниз, на землю, чтобы снова не споткнуться. Дойдя до его ступенек, я не могу удержаться, поэтому оглядываюсь через плечо и ухмыляюсь.
— Кстати, у тебя глазурь на губе.
Сэм слегка расширяет глаза и вытирает рот тыльной стороной ладони, бормоча что-то неразборчивое.
— До встречи, Скрудж, — бросаю я, сбегая по ступенькам, прежде чем он успевает ответить.
Сэм
Я даже печенье не люблю
Я закрываю за собой дверь, не выпуская из рук банку с печеньем, и глубоко вздыхаю.
Что это было? Мои плечи опускаются, но остальная часть меня не совсем понимает, что происходит. Под кожей бьется пульс, которого не было еще пять минут назад, и я не знаю, что с этим делать.
В доме снова воцарилась тишина, он защищен от холода и тихого гула рождественских гирлянд Фрэнки. Но ее визит остается в памяти, яркий и настойчивый, как остаточный свет от вспышки.
Как раз в тему.