— Послушай, — говорю я, наклоняясь вперед, — это, конечно, не Бостон, но… у тебя здесь довольно неплохо. Свет, печенье, целые сани во дворе. Это больше, чем у большинства людей.
Она моргает, и на ее губах появляется слабая улыбка.
— Ты… пытаешься меня подбодрить?
— Только если это работает. Если нет, то ты ничего не слышала, — бормочу я, чувствуя, как к шее приливает кровь.
На этот раз Фрэнки смеется искренне, хотя и немного натянуто.
— Ты полон сюрпризов, Сэм.
И она права. Я сам себя удивляю. Не знаю, почему собираюсь это сделать.
— Ну же, давай. — Я встаю и протягиваю ей руку.
Она растерянно смотрит на меня.
— Что?
— Огоньки, — говорю я, кивая в сторону темной елки. — Включи их.
Какое-то время она просто смотрит на меня, оценивая своими большими карими глазами. Затем медленно встает и идет в угол комнаты. Фрэнки колеблется, ее рука зависает над выключателем, но в конце концов она его нажимает.
Елка оживает, и ее огни озаряют комнату теплым светом. Это все меняет. В комнате становится светлее и уютнее. В ней появляется больше ее.
Фрэнки снова поворачивается ко мне, ее улыбка становится чуть более уверенной, и я вижу, как она вздыхает.
— Так лучше? — спрашиваю я.
— Намного.
Фрэнки
Кто ты такой и что ты сделал с Сэмом?
Гирлянды на моей рождественской елке освещают комнату, смягчая очертания беспорядка на столе и куч упаковочной бумаги, которые я не убрала. Здесь тепло и уютно, как и должно было быть с самого начала, но сегодня вечером я чувствую себя… опустошенной.
Сэм не ушел. Он все еще здесь, стоит посреди моей гостиной, как какое-то рождественское привидение, которое не может решить, где оно — в прошлом, настоящем или будущем. Его руки засунуты в карманы пальто, которое он до сих пор не снял, а в его обычно настороженных глазах мелькает что-то новое.
— У тебя есть еда? — внезапно спрашивает он, нарушая молчание.
Я моргаю и резко поворачиваюсь к нему, надеясь, что он не ждет от меня, что я буду готовить прямо сейчас.
— Что?
— Еда, — повторяет Сэм таким тоном, словно спрашивает о погоде. — У тебя хватит на ближайшие несколько дней?
Я не могу сдержаться и смеюсь. Смех тихий и прерывистый, но искренний, и он пугает меня не меньше, чем, кажется, пугает его.
— Ты серьезно?
Сэм слегка хмурится, уголки его губ сжимаются.
— Конечно, серьезно.
— Почему ты спрашиваешь? — интересуюсь я, скрещивая руки на груди и склонив голову набок. — Раньше тебя никогда не волновало, есть ли у меня еда.
Он пожимает плечами, явно чувствуя себя неловко.
— Идет снег. Во время снегопада у людей должна быть еда. Это же логично.
Я прищуриваюсь, пытаясь понять, искренни ли его переживания. Сэм вздыхает и проводит рукой по волосам. Я веду себя грубо, знаю, и в том, что произошло сегодня, нет его вины. Он не обязан быть со мной милым, не обязан меня подбадривать. И все же, само его присутствие здесь, — это именно то, что мне было нужно. Компания. Даже он сам, похожий на Гринча.
— У тебя есть еда или нет, Фрэнки?
— У меня в кладовке есть лапша для рамен. Может, какие-нибудь вредные закуски. — Я неопределенно машу рукой в сторону кухни, хотя знаю, что там почти ничего нет. — Наверное, в холодильнике есть старый огурец.
Его губы дергаются, и на секунду мне кажется, что он вот-вот улыбнется. Вместо этого Сэм проходит мимо меня и направляется на кухню. Я следую за ним и прислоняюсь к дверному косяку, пока он открывает холодильник и заглядывает внутрь. Свет падает на его лицо, отбрасывая тени и подчеркивая сильную линию подбородка. Он что-то бормочет себе под нос, осматривая содержимое.
— Что? — спрашиваю я, чуть более резко, чем обычно. — Не соответствует твоим стандартам?
Сэм достает полупустую упаковку молока и унылый огурец.
— Это все?
— Я не собиралась оставаться здесь, помнишь? — говорю я, с трудом сглатывая. — Я должна была быть в Бостоне и уплетать индейку с пирогом. А не есть… заплесневелые овощи.
Он выбрасывает упаковку из-под молока в мусорное ведро, затем закрывает дверцу холодильника и поворачивается ко мне.
— Этого недостаточно.
— Спасибо за напоминание, Капитан Очевидность, — говорю я, закатывая глаза. — И что ты хочешь, чтобы я с этим сделала? Я же не могу пойти за продуктами в такую метель.
Сэм слегка прищуривается, и я уверена, что он собирается возразить. Он открывает рот, затем закрывает его, его пальцы подрагивают, как будто мужчина разрывается между желанием промолчать и сказать то, в чем не хочет признаваться. Наконец он вздыхает, тихо и обреченно, и потирает затылок. Это движение быстрое, почти неосознанное, и его рука опускается, когда он снова смотрит на меня.
— Пойдем ко мне домой, — говорит Сэм грубым и отрывистым голосом, как будто эти слова дались ему с трудом.
Я моргаю, застигнутая врасплох его приглашением и тем фактом, что он, похоже, вообще не хотел его делать. Он стоит неподвижно, расправив плечи, словно готовится к тому, что я откажусь. Обычно мы так подшучиваем друг над другом. Но в этот раз я в тупике.
— Ч-что?
— Ты не можешь оставаться здесь без еды, — говорит Сэм твердым тоном. — Пойдем ко мне. У меня ее достаточно.
Я ошеломленно смотрю на него.
— Ты… приглашаешь меня? К себе домой?
— Не делай из этого проблему, — бормочет он, отводя взгляд.
— О, это уже проблема, — дразню я его. — Ты, из всех людей, приглашаешь меня в свою крепость одиночества? Для меня это большая честь, но, возможно, я немного напугана.
Сэм тихо усмехается, и от этого звука у меня сводит живот.
— Ты идешь или нет?
Я медлю, оглядываясь на свою елку. В доме по-прежнему пусто и холодно; праздничные огни лишь подчеркивают неизбежное одиночество, которое давит на меня. И как бы мне ни было неприятно это признавать, мысль о том, чтобы провести ночь в одиночестве, почти невыносима.
— Ладно, — говорю я и иду к шкафу за пальто. — Но предупреждаю: я не несу ответственности за то, что ты заразишься рождественским настроением.
Он бросает на меня взгляд, в котором смешались удивление и самодовольство, и открывает дверь, впуская в дом снежную бурю.
— Не надейся, Фрэнки.
Мы идем к его дому, такому же мрачному и неприветливому, как всегда, без огней, без украшений, без каких-либо признаков того, что Рождество вообще существует. Я думаю о том, как сильно он обидится, если я предложу принести еду ко мне домой.
— Знаешь, — говорю я, когда мы подходим к его крыльцу, подавляя дрожь, — ты мог бы хотя бы повесить венок или что-то в этом роде. Это тебя не убьет.
Сэм отпирает дверь и распахивает ее, взглянув на меня через плечо.
— Думаю, твоих украшений хватит на нас обоих.
— Эй, — возражаю я, заходя внутрь. — Они — лучшая часть Рождества.
Он слегка ухмыляется, снимая пальто.
— Вот и мисс Рождество, которую я знал. Я думал, ты сдалась.
Я пытаюсь ответить что-нибудь колкое, но почти уверена, что на этот раз Сэм говорит искренне, и я пока не знаю, что с этим делать.
Меня окутывает тепло его дома, и я оглядываюсь по сторонам, удивляясь тому, насколько… обычным он кажется. Мебель простая и сдержанная, стены выкрашены в мягкие нейтральные тона. Здесь чисто, почти стерильно, но в этом есть что-то странно успокаивающее. И в доме пахнет сосной и мускусом, а еще чем-то, что я пока не могу определить… Но мне нравится.
Когда я прохожу через гостиную в кухню, у меня сразу же начинает рябить в глазах, потому что… мне кажется, или я что-то вижу? На кухонном столе стоит крошечная елочка высотой около полуметра, ее ветки неровные и почти не украшены.
— Подожди-ка минутку. Это что… — я показываю пальцем, — рождественская елка?