Мой телефон звонит через автомобильную систему громкой связи, но я не могу оторвать взгляд от дороги, чтобы хотя бы ответить. Это слишком рискованно. Звонок прерывается, и снова включается радио…
«Рейсы по всему региону, включая международный аэропорт Денвера, отменены из-за ухудшения погодных условий. Все рейсы отменены до дальнейшего уведомления. В ближайшие 24–48 часов ожидаются новые бури».
Эти слова бьют меня под дых. Отменены? Я крепче сжимаю руль, сердце замирает, и на мгновение я перестаю дышать. Этого не может быть.
— Нет. Нет, нет, нет, — всхлипываю я.
Я съезжаю на обочину, и мои аварийные огни слабо мигают в темноте. Ветер раскачивает машину, и я какое-то время сижу, глядя на снег, который скапливается на лобовом стекле. Диктор продолжает говорить о задержках рейсов и закрытиях дорог, но я его не слушаю.
Это зимняя страна чудес, но я в затруднительном положении. Рождество в одиночестве.
Сэм
Счастливого долбаного Рождества
Буря бушует уже несколько часов, ветер стучит в окна. Я краем уха слушаю телевизор, но в основном думаю о ней, где-то там, на заснеженных дорогах. Я говорю себе, что это не мое дело, но все равно не могу избавиться от тяжести на сердце.
По улице разносится громкий хруст, который заставляет меня мгновенно замереть. Я выключаю экран и смотрю в окно, как машина Фрэнки медленно подъезжает к дому спустя несколько часов после ее отъезда. При виде того, что она снова в безопасности, у меня в груди словно взрывается свежеприготовленный попкорн.
Снег кружится вокруг нее, пока Фрэнки выбирается из машины. Она двигается медленнее, чем обычно, и ее плечи сгорблены от ветра. Что-то в том, как она тащится к входной двери, заставляет меня задуматься. Обычно Фрэнки полна энергии, она взбегает по ступенькам, ее кудряшки развеваются, и она всегда излучает радость. Но сегодня выглядит… опустошенной.
Она заходит в дом, а я жду, когда в ночи и в моей гостиной засияют знакомые рождественские огни. Жду, когда цвета, как обычно, ослепят меня. Но этого не происходит. В ее доме темно, праздничное сияние явно отсутствует.
Осознание этого заставляет волосы вставать дыбом на затылке. Что-то не так.
Я отхожу от окна и провожу рукой по волосам. Это не мое дело. Теперь Фрэнки в безопасности дома, и это все, что мне нужно знать. Может, ее праздничное настроение наконец улетучилось.
— Пфф, — фыркаю я. — Чертовски маловероятно.
Я иду на кухню, включаю чайник, машинально беру кружку из верхнего шкафчика, достаю пакетик с чаем, наполняю кружку, добавляю молоко. Но это не помогает мне отвлечься, как я надеялся, потому что я не могу выбросить из головы образ ее сгорбленных плеч и то, что она даже не потрудилась включить подсветку.
Я забываю о чае и, вопреки здравому смыслу, уже натягиваю ботинки, а пальто накидываю на плечи.
Я даже не чувствую, как снежинки падают мне на кожу, пока иду по подъездной дорожке и поднимаюсь на крыльцо, не имея никакого конкретного плана, кроме желания проведать Фрэнки. Я колеблюсь, моя рука зависает над кнопкой звонка.
— Что я вообще делаю? — бормочу я себе под нос, закрываю глаза и нажимаю на кнопку, не успев передумать.
Внутри раздается слабый звон, играет «Jingle Bells», потому что, конечно же, даже ее дверной звонок выполнен в тематическом стиле, потом наступает тишина. На мгновение мне кажется, что она не собирается отвечать, но затем дверь со скрипом открывается, и вот она.
Фрэнки стоит в тусклом свете коридора в фланелевых пижамных штанах и мешковатой толстовке, которая явно видала и лучшие времена. Ее волосы собраны в небрежный пучок, темные локоны рассыпаются по голове, а на лице нет макияжа, из-за чего видны темные круги под глазами и легкая краснота вокруг носа.
— Сэм? — спрашивает она хриплым голосом.
Я прочищаю горло, внезапно осознав, что не знаю, что сказать или сделать. Приглашать себя самого в дом — плохая идея, но можно же просто проверить, все ли с ней в порядке, верно?
— Я, э-э, видел, как ты вернулась. Просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо. Ты не включила подсветку, и мне это показалось каким-то зловещим.
Ее губы дергаются, но это не улыбка.
— Как… неожиданно мило с твоей стороны, — тихо говорит она, а затем оттягивает рукав толстовки и опускает взгляд. Это не та Фрэнки, которую я знаю.
— Ну, я… — Я пытаюсь разобраться в беспорядочных мыслях, роившихся у меня в голове, но ни одна из них не имеет смысла, потому что, когда я смотрю на нее сейчас, в глаза, в которых блестит сама печаль, что-то сжимается у меня в груди. Это не драматичное биение сердца — я даже не знаю, бьется ли оно у меня еще, — но пульс все равно слабый и настоящий. — Я… я должен… — Я неопределенно машу рукой позади себя, не в силах закончить, потому что она уже отходит в сторону.
— Ты можешь войти. На улице холодно.
Фрэнки разворачивается и уходит внутрь дома, а я остаюсь на пороге, зная, что последую за ней. Кажется, ее печаль пробуждает что-то и во мне. Вместо того чтобы жалеть ее, я хочу как-то ее утешить. Не знаю, когда мое беспокойство пересилило желание вывести ее из себя, но сейчас я не уйду.
Тепло в ее доме — долгожданное спасение от холода снаружи, но это не та уютная, радостная гавань, которую я ожидал увидеть. В гостиной темно, гирлянды на елке демонстративно выключены. Все выглядит как ночной универмаг, когда все разошлись.
Фрэнки опускается на диван и подтягивает колени к груди. Она обнимает их, и толстовка собирается в складки на локтях.
— Полагаю, ты пришел сказать, что я идиотка, раз поехала в такую погоду?
Я этого не говорил, но все равно пожимаю плечами, садясь в кресло напротив нее.
— Я думал, ты и так это знаешь.
Она тихо, почти горько усмехается.
— Оказалось, что из-за снежной бури отменили все рейсы. Я даже до аэропорта не добралась, не говоря уже о Бостоне.
Я медленно киваю, пытаясь подобрать нужные слова, но в голову ничего не приходит. Мне хочется протянуть к ней руку, предложить что-то, что избавит ее от мучительной боли от разлуки с людьми, рядом с которыми она чувствует себя собой. Я слишком хорошо знаю что это.
— Я должна была провести Рождество с семьей. Впервые за много лет мы должны были быть все вместе. А теперь… — Фрэнки неопределенно машет рукой в сторону комнаты, и ее нижняя губа дрожит, — я здесь одна. На Рождество, черт возьми.
Я вглядываюсь в ее лицо, замечая, как блестят от непролитых слез ее глаза, когда она шмыгает носом, чтобы сдержать эмоции. Фрэнки, женщина, которая никогда не перестает улыбаться и которая освещала весь квартал своими нелепыми украшениями, выглядит совершенно подавленной. И я могу думать только о том, как сильно мне хочется помочь ей почувствовать себя лучше, но я не знаю как.
— Это несправедливо, — тихо говорит она дрожащим голосом. — Я все спланировала. Я собиралась испечь печенье, пообниматься с моим племянником, поиграть с мамой в шарады, посмотреть с папой фильм «Эта прекрасная жизнь». А теперь я застряла здесь, ем лапшу быстрого приготовления, потому что не пошла в магазин, и смотрю на пустой дом.
Ее уязвимость сильно задевает меня, сдавливая горло. Чувства, которые она сейчас испытывает, мне слишком хорошо знакомы. Последние четыре Рождества я провел в одиночестве, и легче мне не становилось. Но в этом году я не один… Я пришел сюда, чтобы проведать ее и уйти. Но, видя Фрэнки такой, грустной и беззащитной, я разрушаю стены, которые так тщательно возводил вокруг себя.
— Мне жаль, — наконец говорю я, и это правда.
Она шмыгает носом и вытирает глаза рукавом толстовки.
— Спасибо.
Я ерзаю в кресле, чувствуя, как нарастает неловкость. Я не очень хорош в том, чтобы утешать людей и подбадривать их словами. Раньше был хорош. Но Фрэнки, похоже, не нужны громкие жесты, чтобы почувствовать себя лучше. Кажется, ей немного помогает то, что я здесь. По крайней мере, я так думаю.