В условиях «пробуждения Азии», после победы Японии над Россией, активизации освободительного движения в Индии, младотурецкой и младоперсидской революций, Брюсов характеризовал происходящее четко и определенно: «Многовековая дремота Дальнего Востока была разбужена громом скорострельных пушек. <…> Гул японских побед пронесся далеко по Азии, всколыхнул не только Китай, но даже, казалось бы, чуждую Индию, нашел свой отголосок и в странах Ислама, почувствовавших, что борьба идет с общим врагом. Первая, в новое время, открытая победа не-европейцев над европейцами, быть может, самое замечательное событие последних веков. Прискорбно, что многие могли не сознавать этого, что в Германии или Англии радовались поражениям русских, подобно тому как византийцы радовались когда-то победам турок над славянами».
В этом противоборстве Брюсов уже в 1904–1905 гг. выделял расовый аспект и акцентировал на нем внимание в 1913 г.: «История сохранила нам примеры борьбы между расами. Тогда как самые ожесточенные войны между родственными народами нередко разрешались в тесную дружбу <…> борьба рас всегда вела к истреблению или порабощению одной из них. Взятие Вавилона Киром, разрушение Тира Александром и Карфагена римлянами — только разрозненные главы из истории борьбы арийцев с семитами. Борьба кончилась политической смертью семитов… В свое время борьба арийцев с монголами доходила до такой ожесточенности, какой никогда не знали войны европейцев между собой. Завоевав Америку и Австралию, европейцы истребили их население; завоевав Африку, — обратили туземцев в рабов. Классическая страна равенства, Соединенные Штаты Северной Америки, до сих пор не хочет предоставить в общежитии равные права чернокожим. Англичане в своих восточных владениях никогда не садятся за один стол с туземцами. Племенную и расовую ненависть не могут победить никакие доводы рассудка. <…> Будущему предстоит видеть вместо отходящих в прошлое войн между народами столкновения рас, культур, миров». Последние слова позволяют толковать используемый Брюсовым термин «раса» более расширительно. Он говорил о глобальном конфликте цивилизаций, в котором определяющую роль играют расовые, религиозные и культурные различия: «Мы вскормлены у разных грудей, // Единой матери сыны» («Проснувшийся Восток»). Здесь можно заметить сходство с теориями Сэмюэля Хантингтона, хотя тот едва ли слышал о Брюсове.
Переходя от общих рассуждений к анализу текущей политической ситуации, в заключительной части статьи автор дал следующий прогноз: «Придет час, когда ислам встанет на защиту своей религии и своей культуры, на борьбу с христианской Европой, притязающей быть самодержцем на земном шаре. Можно ли предугадать, какие неожиданные силы найдет в себе ислам, если мы не сумели предугадать сил обновленной Японии? Панмонголизм и панисламизм — вот две вполне реальные силы, с которыми Европе скоро придется считаться. Третья такая сила должна зародиться в черной Африке. <…> Мы скоро услышим еще один лозунг: „Африка для черных!“» Особенно интересна последняя часть этого предсказания, потому что во время написания статьи не было никаких конкретных оснований для пророчеств о «пробуждении Африки» и теории «негритюда».
В этих условиях Брюсов отказывался верить в возможность еще одной внутриевропейской войны. «Европе предстоит сплотиться перед лицом общих врагов всей европейской культуры. Важно ли, кому будет принадлежать клочок земли, вроде Эльзаса-Лотарингии, Шлезвига-Гольштинии, Скутари, когда под угрозой окажется всe, добытое двумя или даже тремя тысячелетиями культурной жизни. В опасности окажутся наши лучшие достояния, и Шекспир, и Рафаэль, и Платон, которых захотят заменить стихами Саади, картинами Утамаро, мудростью Конфуция. В опасности окажется весь строй нашей жизни, весь ее дух, а перед такой угрозой все европейцы не могут не почувствовать себя гражданами единой страны, детьми единой семьи». Это лишь повторение того, о чем двумя годами ранее говорилось в «Проснувшемся Востоке»:
За всe, что нам вещала лира,
Чем глаз был в красках умилен,
За лики гордые Шекспира,
За Рафаэлевых мадонн, —
Должны мы стать на страже мира,
Заветного для всех времен.
Выступление Брюсова не осталось без внимания. На него резко отозвался идеолог эсеров Виктор Чернов, но социалист и империалист говорили на разных языках. «Вместо „угрозы европейской культуре“ налицо скромная попытка освобождения от ига разбойников колониальной политики, от опеки интриганов иноземной дипломатии, от назойливости привозных миссионеров да еще от чудовищной эксплуатации воротил европейской биржи, банков и мануфактур. Правда, это люди, принадлежащие к одной с нами расе. <…> Громкие разглагольствования о новой эре всемирной истории кончаются весьма „практичным“ призывом к буржуазным государствам Европы сплотиться в прочный политический и экономический трест для увековечения нынешнего порабощения „желтых“ и „черных“ собратьев». Выводы у них тоже получились разные: «На деле эта система двух, друг против друга стоящих союзов [18], — писал Чернов, — не консолидировала Европу, а разорвала ее надвое и, под громким именем „европейского равновесия“, парализовала ее взаимным соперничеством. <…> Величайший позор нашей цивилизации заключается в том, что эта розничная „игра вничью“ тройственного союза и тройственного соглашения, установившая для переживаемого десятилетия норму непрерывных частичных войн, является еще наименьшим из зол и гарантией от худшего. <…> Вся Европа может превратиться в арену таких же ужасов и гнусностей, какими только что, на глазах у нас, были полны Балканы. Для всего мира может наступить такая же зловещая полоса дней огня и крови» (75).
Чернов оказался прав. Через год после публикации «Новой эпохи во всемирной истории» Европа, а затем и весь мир стали ареной нового конфликта, разгоревшегося внутри европейско-христианской цивилизации. Иными словами, случилось то, чего более всего опасался Брюсов. Опасался, но вряд ли удивился, потому что еще в конце 1902 г., в самой первой «политике» для «Нового пути» писал: «Прежде чем наступит пора окончательного решения вековечного вопроса „Востока“ и „Запада“, европейским державам надо окончить меньшее, но более насущное дело: размежеваться на земном шаре. Эта работа идет с такой торопливостью, что следить за ней приходится с чувством напряженнейшего любопытства».
Теперь гром грянул.
6
Начало войны Брюсов воспринял как общеевропейскую трагедию. Он едва ли был согласен с расхожей формулой философа Владимира Эрна «от Канта к Круппу», но видел в протурецкой политике Германии и Австро-Венгрии измену общеевропейскому, общехристианскому единству. Первыми его откликами на военные события стали стихотворный цикл «Современность» и статья «Война вне Европы», появившиеся в одном и том же номере «Русской мысли» (1914. № 8/9). Полгода спустя он сформулировал свое кредо: «Если бы обстоятельства момента сложились так, что пришлось бы выбирать между поэзией и родиной, то пусть погибнет поэт и поэзия, а торжествует великая Россия, после чего наступит грядущее торжество родины, и тогда явится поэт, достойный