Даты встречи нарком не назвал, но историк литературы Н. А. Трифонов установил, что она могла произойти или в первой половине апреля или в конце мая 1918 г., когда Луначарский был в Москве (после переезда Совнаркома в Москву он еще почти год оставался в Петрограде). Трифонов — возможно, по политическим мотивам — склонялся к первой дате (98), но не следует отвергать и вторую. И. М. Брюсова вспоминала о двух встречах Брюсова с Луначарским (тоже не называя дат), сразу после которых он получил конкретное приглашение работать в Наркомпросе (99). Поскольку его «служба» началась не ранее июня 1918 г., то наиболее вероятной датой встречи и начала сотрудничества можно считать конец мая 1918 г., т. е. через семь месяцев после переворота. Добавлю, что в «черном списке» «продавшихся», который с начала года исправно вела в дневнике Зинаида Гиппиус, имя Брюсова появляется только 2 июня (100).
О чем шла речь в разговорах? Луначарский упомянул лишь о том, что его собеседники «охотно взяли бы на себя вести переговоры» о разрешении конфликтов между интеллигенцией (в данном случае писателями, журналистами и издателями) и новой властью. Для такой миссии кандидатура Брюсова — председателя дирекции Московского литературно-художественного кружка (который функционировал как минимум до конца мая 1918 г.) и активного участника деятельности московских писателей по организации своего профессионального союза в 1917–1918 гг. — выглядела совершенно естественно. По характеру Брюсов, как и Сакулин, был «общественником», поэтому неудивительно, что он взялся уладить «горькие исторические недоразумения», выражавшиеся в арестах, обысках, реквизициях, закрытиях газет, журналов, издательств, литературных обществ.
Подлинное отношение Брюсова к событиям этих месяцев показывает статья «Наше будущее», имевшая подзаголовок «Л<итературно>-Х<удожественный> кружок и русская интеллигенция». Брюсов выступил в ней именно как представитель «старой» интеллигенции, вынужденной сосуществовать с новой властью. Он не только не восторгался революцией, как после Февраля, но пребывал в тяжких раздумьях, не обольщаясь относительно характера происходящего: «Можно с полной уверенностью сказать одно: как бы отчетливо ни повернулся дальнейший ход событий, какие бы нежданные удачи ни ожидали нас на пути, пусть даже исполнятся все самые заветные надежды наших оптимистов, всe равно — нам предстоит еще годы и годы переживать тяжелую эпоху. Если даже страшные потрясения нашего времени выведут нас на светлый путь свободы и демократизма, благополучия и преуспеяний, всe равно — последствия пережитых потрясений будут чувствоваться долго и остро». В раннем варианте статьи, напечатанном только в 2003 г., он выразился еще более определенно, говоря про «безумное ослепление крайних партий», т. е. большевиков и левых эсеров (которых, как известно, поддерживали Блок, Белый и Есенин).
Коротко, но решительно Брюсов набросал картину тотального кризиса, в котором оказалась Россия, выделяя как ее единственное неуничтожимое достояние — русскую культуру. Что может грозить ей в случае «торжества социализма», он понял уже давно, а пролеткультовские призывы «во имя Грядущего сжечь Рафаэля» подтверждали худшие опасения. Дело было не только в призывах: если музеи новая власть взяла под охрану, то частные собрания, библиотеки, усадьбы зачастую оказывались брошенными, обреченными на уничтожение и разграбление. Брюсов пошел служить в Наркомпрос и другие советские учреждения не только ради пайка (хотя ему надо было содержать семью и многочисленных родственников), но и для того чтобы защитить культурные ценности от хаоса и произвола. И сделал он для этого много.
Недоброжелатели, в основном из числа эмигрантов, упрекали Валерия Яковлевича в том, что он «продался большевикам» из корыстных побуждений — не столько ради пайка (этим «грешили» почти все), сколько ради контроля над литературой и удовлетворения своих диктаторских амбиций. Их мотивы понятны, но и в наше время иные авторы не стесняются утверждать, что Брюсов «к концу жизни превратился во вполне официального литературного деятеля, не только учившего молодых писателей, но и разрешавшего и запрещавшего книги, принимавшего или не принимавшего рукописи к изданию и вообще вершившего литературную политику». Знакомство с документами показывает, насколько ограниченными были его возможности «вершить литературную политику» при большевиках, особенно в сравнении с годами редакторства в «Весах» или «Русской мысли». При всех многочисленных должностях большевистским «нотаблем» он не стал, в отличие, например, от своих университетских приятелей Владимира Фриче и Петра Когана, дореволюционных приват-доцентов, превратившихся во влиятельных литературных функционеров. Точно так же «прыгнули во власть» вчерашние маргиналы вроде Серафимовича или Демьяна Бедного, которых мало кто из собратьев по перу принимал всерьез. Брюсову — одному из авторитетнейших русских писателей — подобная «поправка обстоятельств» не требовалась. Напротив, его положение ухудшилось. Несмотря на хлопоты влиятельных знакомых, цензура запретила издание его трагедии «Диктатор» (1921), завершенной в день четвертой годовщины переворота, но пробившейся к читателям только в 1986 г. (101). А Гиппиус назвала его «большевицким цензором»…
Постепенно Брюсов втягивался в административную и общественную работу. Под влиянием Луначарского он в первой половине февраля 1919 г. стал кандидатом, а в мае 1920 г. — членом РКП(б): этим объясняется разнобой приводимых в литературе дат его вступления в партию, которое было оформлено решением исполнительной комиссии Хамовнического райкома г. Москвы 21 мая 1920 г. (102) Незадолго до смерти Брюсов рассказывал Волошину: «Я однажды в одной беседе с Анатолием Василь<евичем> высказал ему, что я вообще принимаю доктрину Маркса, так же как принимаю дарвинизм, конечно, со всеми поправками к нему. Это<т> чисто теоретический разговор Ан<атолий> Вас<ильевич> счел нужным понять как мое желание вступить в партию и сделал туда соответствующее заявление. Об этом я узнал, только получивши из партии официальное согласие на принятие меня в ее члены. Вы понимаете, что при таких обстоятельствах отказаться было для меня равносильно стать в активно враждебные отношения. Это в мои расчеты не входило. И в то же время не было ничего, что бы меня сильно удерживало от входа в партию. Таким образом я оказался записанным в члены К<оммунистической> П<артии>. Но я исполнял лишь минимум того, что от меня требовалось, и бывал только на необходимейших собраниях». У нас нет оснований утверждать, что Валерий Яковлевич стремился в партийные ряды, но «записать» его туда не могли — заявление о вступлении он должен был написать собственноручно. Даже в советское время партийные документы Брюсова не были опубликованы, и где находится его «дело», неизвестно. А оно могло бы прояснить некоторые непонятные моменты — например, отношения с органами партийного контроля, о которых он говорил Волошину: «Три раза я уже подвергался чистке и три раза меня восстанавливали снова в правах без всяких ходатайств с моей стороны. В настоящее время партийный билет у меня снова отобран, и я вовсе не уверен,